НовостиМузыкаФотоТекстыВидео
"Leonarda" книга Владимира Познанского - Леонарда Бруштейн 1935-1999 "Л Е О Н А Р Д А" книга Владимира Познанского, о жизни и творчестве Леонарды Бруштейн

Леонарда Бруштейн 1935-1999 — "Leonarda" книга Владимира Познанского

"Leonarda" книга Владимира Познанского Леонарда Бруштейн 1935-1999
Владимир Познанский

Нет пророка в своем отечестве

Л Е О Н А Р Д А

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

“Жизнь для меня не тающая свеча. Это что-то вроде чудесного факела, который попал мне в руки на мгновение, и я хочу заставить его пылать как можно ярче, прежде чем передать грядущим поколениям”. Так сказал о себе Бернард Шоу, так могла сказать о себе Леонарда Бруштейн.
Господь наделил ее огромным талантом, но даровал трудную творческую судь-бу. А может быть она сама ее выбрала? Нетерпимая к фальши в искусстве и жизни, Леонарда обладала обостренным чувством справедливости и не склоня-ла головы перед сильными мира сего. Понимала ли она, что даже высокий дар, помноженный на трудолюбие, не гарантирует в уродливом государстве заслуженный успех, если терпеливо не проглатывать унижения? Конечно понимала. Но поступиться гордостью и независимым нравом не могла.
Впервые я услышал имя Леонарды летом 1987 года. Знакомый композитор как-то в разговоре упомянул о великолепной скрипачке, заслуженной артистке РСФСР Бруштейн. Мне она была неизвестна. Я решил восполнить пробел, благо журналисту сделать это нетрудно. Так удачно совпало, что телефонный разговор с Леонардой произошел накануне ее сольного концерта в Доме композиторов, куда я и получил приглашение.* \*Печатным СМИ Леонарда предпочитала радио, где могла продемонстрировать свое исполнительское искусство (телевидение до появления канала “Культура” уделяло мало внимания классической музыке.)\
Перед переполненным залом на сцене появилась маленькая хрупкая женщина. Строгое черное платье, совсем немного со вкусом подобранных украшений, черные волосы гладко зачесаны назад. Поразили глаза, в которых светился ис-кренний восторг от встречи с аудиторией и кураж профессионала, уверенного, что уже через несколько мгновений его мастерство покорит слушателей. Соли-стка сразу же установила тесный контакт с залом, создала теплую атмосферу музыкального салона. Перед исполнением каждого произведения она рассказы-вала публике о нем и его авторе. Леонарда не искала слова, ее речь была увлекательна, эмоциональна и стилистически безупречна. (Журналистская практика не раз убеждала меня, что такая речь - безошибочный показатель интеллекта.)
Инструментом Леонарда Бруштейн владела блестяще, но за летучей легкостью самых виртуозных пассажей угадывался каждодневный каторжный труд. И все же техника - лишь средство воплощения замысла композитора. Но не рабского подчинения ему - в каждое музыкальное сочинение Леонарда вкладывала час-тицу собственного трепетного сердца. Талантливый исполнитель - непременно соавтор произведения. Как сказал прекрасный поэт Леонид Мартынов: “…изгибаться, словно дама в танце… я не могу, - я существую сам”. Эти слова точно передают ощущение от игры Леонарды. Каждый звук скрипки буквально затягивал в космос ее души.
А после концерта я взял у скрипачки интервью. И, уже выключив микрофон, долго беседовал с ней. Во взглядах на искусство и на мир у нас оказалось много общего.
Судьба подарила мне двенадцать лет дружбы с этим удивительным человеком. Общение с Лилей было настоящим праздником. Несмотря на давнее знакомст-во, она никогда не позволяла себе принимать меня запросто, по-домашнему, всегда надевала праздничный наряд. Леонарда любила рассказывать о себе и тех, кого знала. Слушать ее было огромным удовольствием. Беззаветно влюб-ленный в Лилю муж, Андрей Костин, бережно записывал воспоминания жены в последние годы ее жизни.
Записи Андрея Костина и стали основой этой книги. И хотя в ней по возможности сохранена хронологическая последовательность, это не биография в строгом смысле слова, а точное воспроизведение фактов из жизни скрипачки и ее отношения к событиям и людям, мировоззрения и нравственных принципов, впечатлений о гастролях и странах, где она побывала.
Читатель встретит в книге имена многих известнейших людей и лишенные хре-стоматийного глянца суждения о них, часто неожиданные и даже достаточно резкие. Кому-то они покажутся чересчур субъективными, с ними можно согла-шаться или не соглашаться, но все они принадлежат Леонарде, а я постарался лишь без искажения изложить их.
Роковое стечение обстоятельств обычно “преследует” людей бесталанных, но отягощенных манией величия. Однако в свободном обществе многое зависит и от рекламной “раскрутки”. Даже неоспоримо талантливого человека. А дикта-торские режимы присваивают право по своему усмотрению решать, кого зачис-лять в великие, а кого оставлять в безвестности или даже преследовать. По-пасть в эту категорию может каждый, кто не вписывается в рамки “правильно-го” творчества или, как Леонарда, смеет отстаивать свое человеческое достоин-ство, невзирая на сановные физиономии. Не говоря уже о подверженных тяг-чайшему греху “идеологического несоответствия”. Советское государство бес-пощадно бичевало (а нередко и уничтожало) не только тех, кто еще не успел приобрести широкой известности, но и самых прославленных творцов - гор-дость отечественной культуры, лучших из лучших: Андрея Платонова и Михаи-ла Зощенко, Анну Ахматову и Осипа Мандельштама, Всеволода Мейерхольда и Александра Таирова, Бориса Пастернака и Александра Солженицына, Дмитрия Шостаковича и Альфреда Шнитке, Мстислава Ростроповича и многих, многих других…
Нашелся бы уголок на творческом Олимпе для Леонарды, если бы не наложен-ная на ее искусство печать молчания? Судите сами. В вашем распоряжении - приведенные в этой книге высказывания авторитетнейших музыкальных деяте-лей о мастерстве скрипачки. Но все же лучшее доказательство ее таланта - запи-си на пластинках и компакт-дисках. Надеюсь, послушав их, вы убедитесь, что законное место Леонарды Бруштейн - в одном ряду с самыми выдающимися исполнителями.






ВУНДЕРКИНД

Искусство не терпит фальши
До-ре-ми-фа-соль-ля-си, си-ля-соль-фа-ми-ре-до…Первенец Бруштейнов Алик с отвращением водит смычком по струнам. Скрипка отзывается омерзительно фальшивыми, терзающими слух звуками. Но мама Роза строго следит за заня-тиями сына. Роза умная и рассудительная женщина. Во всем, что не касается музыкальных упражнений сына. Она убеждена: каждый ребенок из приличной еврейской семьи должен играть на скрипке. Алик с тоской косится в окно. Во дворе сверстники играют в футбол. “Вот оно, еврейское счастье” - с недетской горечью думает Алик. Роза перехватывает взгляд сына: «Гулять пойдешь, когда сыграешь концерт Ридинга».
Однако на этот раз Алику не суждено было поиздеваться над Ридингом. Про-блему качества звука по-своему решила сестра. Пятилетняя Лиля: схватила скрипку и с размаху разбила. Не со зла. Просто у девочки была природная не-терпимость к фальши и обману. Она ненавидела соски-пустышки, а чуть позже презирала кукол за то, что при вскрытии у них внутри оказывались опилки.
Однажды, в разгар застолья, потерявшие чувство такта гости решили разыграть Лилю: “Посмотри, у мамы глаза голубые, у папы - серые, да и у Алика светлые. А у тебя почему-то темные, значит - грязные”.
Через минуту великовозрастные оболтусы забыли про шутку. И тут из ванной раздался душераздирающий крик. Бросились туда и обнаружили Лилю. Превоз-могая адские муки, она намыливала широко раскрытые глаза, чтобы исправить несправедливость природы.
В истории со скрипкой было то же стремление радикально и разом покончить с дисгармонией любого свойства.
Когда отцу Лили Носону все же удалось склеить инструмент, девочка взяла его и воспроизвела весь репертуар старшего брата. В ее руках скрипка впервые за-звучала чисто и мелодично. С тем же чистым звуком Лиля стала воспроизводить все мелодии, случайно услышанные от кого-нибудь или по радио. И родители повезли ее в районную музыкальную школу к педагогу Алика Буздыханову.

Встреча с Ойстрахом
Буздыханов сразу понял, что перед ним необыкновенно одаренная девочка и сказал, что ее дальнейшую судьбу должен решить Давид Ойстрах. После побе-ды на международном конкурсе в Брюсселе его имя с благоговением произно-сили на Западе, а в СССР Давида Федоровича наградили орденом Трудового Красного Знамени, и он стал первым скрипачом страны. По инициативе директора музыкальной школы Лиля сыграла первый в жизни сольный концерт (к тому времени у нее уже был весьма обширный репертуар), и Буздыханов написал Ойстраху рекомендательное письмо.
Ойстрах послушал игру молодого дарования и остался доволен. “Тебе повезло с преподавателем - сказал он. - У кого ты училась?” - “У знакомых и радио”. - “Значит с нотной грамотой не знакома?” - “Знакома”. - “Тоже по радио?” - “Нет, подсмотрела у брата”. - “И даже можешь читать с листа?” - “Могу”. Знаменитый скрипач решил ничему уже не удивляться и протянул девочке ноты: “Читай”. Лиля легко прочитала. “Хорошо. Только точку у четверти не выдержала”. - “Там нет точки”. - “Не может быть”. Ойстрах взял лист. Точки действительно не было, в ноты вкралась опечатка.
Давид Федорович направил Лилю в Центральную музыкальную школу (ЦМШ), к своему ассистенту Валерии Ивановне Меримблюм. Валерия Ивановна занималась с особо одаренными маленькими музыкантами, готовила их в консерваторский класс Ойстраха. Она тоже спросила: “У кого ты училась?” Лиля ответила. В отличие от мэтра, Валерия Ивановна не поверила и даже возмутилась: “Кого ты хочешь обмануть?” Однако Лилина мама подтвердила слова дочери. “Ну что ж, юная леди, - вздохнула Меримблюм, - я не сомневаюсь в вашем блестящем будущем, но учиться будете по методике. Отложите смычок и играйте щипком”. Лиля несколько минут играла пиццикато и вдруг заявила, что это некрасиво. Тем более, она уже хорошо играет смычком. “Кто кого здесь будет учить?!” - взорвалась Валерия Ивановна. И, повернувшись к Розе Абрамовне: “Имейте в виду, я привыкла работать с послушными детьми”.
Дома Роза бросилась к Носону: “Подумай только, эта несносная девчонка спо-рит с педагогом. Она возомнила, что уже умеет играть на скрипке!” Носон, не отрывая глаз от газеты, меланхолично заметил, что ничего не понимает в музы-ке, но ему кажется, что дочка действительно умеет играть.
К чести Меримблюм, она оценила способности строптивого вундеркинда и ста-ла готовить Лилю к поступлению в Центральную музыкальную школу (тогда она называлась младшим отделением Консерватории). Девочке предстояло пройти несколько туров. Перед первым туром, в ожидании очереди на прослу-шивание, мама пошла узнать порядок проведения экзамена, а Лилечку оставила во дворе музыкальной школы.
И тут случилось непредвиденное. Уходя с работы, дворник не заметил девочку и запер ворота на амбарный замок. В последнюю минуту перед экзаменом Роза и подоспевшая на помощь Меримблюм с трудом вытащили малышку через ды-ру в заборе, и она предстала перед приемной комиссией с перепачканной фи-зиономией, в грязном платье. Но на ответах это не отразилось. Члены комиссии остались довольны и выразили надежду, что будущая школьница научится хо-рошо играть. “А я уже умею” - не удержалась Лиля. Экзаменаторы перегляну-лись: “Тогда покажи свое умение”. Принесли маленькую скрипочку, Лиля сыг-рала “Сулико” и романс “Я встретил вас”. Слышала она его по радио в исполнении Козловского и в точности передала его интерпретацию, с такими же, как у Ивана Семеновича, характерными ферматами. Члены комиссии заулыбались. А когда на просьбу сыграть что-нибудь веселое пятилетняя артистка исполнила песенку герцога из оперы Верди “Риголетто”* \* “Сердце красавиц склонно к измене…”\ - откровенно расхохотались.
Прощаясь, девочку спросили, сколько ей лет. Обычно она отвечала так: “Один, два, три года”. Ее поправляли: “Говори сразу: “три”. - “А что, разве в один и два года меня не было?” - “Хорошо, тогда скажи, как ты будешь отвечать, когда те-бе исполнится пятьдесят?” Лиля подумала и вздохнула: “Долго”. Перед экзаме-ном ее очень просили сказать комиссии только последнюю цифру: “Мне пять лет”. Просьбу она выполнила, но потом все-таки добавила, что ответить так ее уговорили родители, а на самом деле ей один, два, три, четыре, пять лет…
Меримблюм уверяла членов комиссии, что не занималась с девочкой. Теперь уже не поверили Валерии Ивановне…
Так Лиля Бруштейн стала ученицей школы одаренных детей, организованной по специальному распоряжению Сталина.
А после экзамена в газете “Вечерняя Москва” появилась заметка под названием “Маленькие музыканты”, где, в частности, говорилось: “47 самых одаренных приняты в школу. Среди них… пятилетняя москвичка Лиля Бруштейн…”
Возможно, именно благодаря этой заметке пятилетнюю Лилю пригласили (точ-нее - назначили) выступить с концертом в Кремле перед самим товарищем Ста-линым.
“Что я говорил? - невозмутимо прокомментировал папа Носон. - Лиля-таки умеет играть на скрипке…”

Концерт у вождя народов
С незапамятных времен правители украшали свои пиры выступлениями лицедеев: веселее проходило застолье, да и пищеварение улучшалось. Следуя заветам Ильича, следующее поколение партайгеноссен брало из прошлого все лучшее. Особенно когда это “лучшее” касалось собственного комфорта. Не была забыта и традиция придворных концертов. Пока члены Политбюро выпивали и закусывали, их слух ублажали ведущие мастера советской сцены. Приглашение выступить на таких застольях считалось очень престижным и перспективным для дальнейшей артистической карьеры.
Пятилетнего вундеркинда проблемы карьеры не волновали, главное - она уви-дит самого товарища Сталина…
Настал день концерта. Маму в Кремль не пустили, сказали только, когда прийти за дочерью. Охранник (а может быть, кремлевский курсант) взял Лилю за руку и повел в “святая святых”. Он был огромного роста, и девочка видела рядом только ослепительно надраенные сапоги.
За кулисами ей впервые пришлось самой настраивать скрипку и самой надевать концертные туфельки. Обычно это делала мама. Лиля протянула ножку и веж-ливо попросила охранника: “Зашнуруйте, пожалуйста”. Охранник даже не ше-вельнулся, его непроницаемое лицо не выражало ничего, кроме готовности не-укоснительно выполнять возложенные на него инструкцией обязанности. А в инструкции нигде не сказано, что он должен шнуровать туфли приглашенным в Кремль девочкам. Лиля кое-как завязала шнурки и побежала на сцену. Охран-ник мгновенно ожил, схватил юную концертантку за край юбки и взревел: “Ку-да-а?!” Сцена была занята другим номером.
Лиля не слышала, как конферансье объявил ее выход. Расторопный охранник подтолкнул ее к сцене: “Шагом марш!”
Девочка оказалась в огромном зале перед жующими зрителями. Прошла на се-редину сцены, поклонилась и заиграла “Песню индийского гостя” из оперы Римского-Корсакова “Садко”. “Песню…” Лиля выучила на слух, ее в то время часто передавали по радио в исполнении Козловского, которого вождь очень любил. Лиле бурно аплодировали, а Сталин подозвал ее к себе, посадил на ко-лени и спросил: “Петь умэешь? Давай споем вместе”. Еврейская девочка и гроз-ный грузин запели “Сулико”. У Сталина оказался приятный голос. Может быть, задумчиво выводя грустную мелодию, он вспомнил родной Кавказ и босоногое детство?
Вождь расчувствовался. Он взял с блюда диковинный плод: “Что это, знаешь? Это хурма. Хурма должна быть очень спэлая, иначе это нэ фрукт, а гов…” Вождь спохватился: “Иначе она вязкая и нэвкусная. А как провэрить, спэлая хурма или нэспелая? Посмотреть на просвэт. Если золотистая и нэмного про-зрачная, - хорошая хурма, вкусная. Вот эта - хорошая. Папробуй”. Лиля побла-годарила и вонзила зубки в плод.
А дальше произошло то, что и должно было произойти и что знают все, кто хоть раз пробовал надкусить спелую хурму. Из плода обильно брызнул сок, и на парадном мундире отца народов нарисовалось внушительных размеров пятно. К Сталину мгновенно бросились невесть откуда взявшиеся дюжие молодцы. Одни старательно замывали пятно, другие пытались стащить Лилю с колен вождя. Он остановил их и рассыпался характерным сдержанным смешком: “Хе-хе-хе, ничэго, ничэго... В следующий раз научу тебя правильно кушать хурму”. В тот вечер Сталин был в хорошем настроении…
Заваленную подарками Лилю повел к воротам Кремля тот же охранник. Он очень торопился, девочка за ним не успевала. Тогда охранник просто сгреб ее вместе с подарками и скрипкой в охапку и, сбросив груз перед ожидавшей в проходной Розой Абрамовной, наконец-то избавился от надоевшей обузы.
Дома от Лили потребовали подробного рассказа. После эпизода со злополучной хурмой Носон сложил чемоданчик. На всякий случай. Однако Бог миловал, обошлось. Хотя многие родители, чьи дети удостоились внимания тирана, кон-чили свои дни в ГУЛАГе…

Первые уроки политграмоты
Перед войной Носон работал в угольной промышленности. Он создал и возглавил Лабораторию подземной газификации угля, затем на ее базе возник Институт. Суть газификации заключалась в том, чтобы не рубить уголь в шахтах и не поднимать его на-гора, а, сжигая угольные пласты прямо под землей, использовать высвобождающийся в процессе горения газ. Идея, как и ее технологическая разработка, была настолько новаторской и плодотворной, что на запатентованное еще в 1956 году изобретение американцы, спустя 16 лет, купили лицензию. Это была крупная международная сделка на миллионы долларов. Из них проектировщики не получили ни копейки, все прикарманило государство.
Носону часто приходилось замещать арестованных директоров Института. Осо-бенно в тридцать седьмом. А однажды, придя на работу, он узнал, что арестова-но все руководство, включая директора, его заместителей, парторга и председа-теля профкома. Уцелела лишь часть ученых и персонала, да молчаливый охран-ник. В органах понимали, что останавливать деятельность столь перспективной научной организации невыгодно и арестовывали выборочно. Понимали и то, что нельзя лишать Институт инициатора его создания - Носона.
Люди исчезали надолго, иные - навсегда. Спустя годы, когда Лиля была уже подростком, в их доме появился профессор Чикин. Знавшие его с трудом узна-вали в беззубом, преждевременно состарившемся сломленном человеке бывше-го директора Института. Он выходил во двор подышать свежим воздухом со своей скамеечкой, а поднимаясь по лестнице домой, садился между этажами, чтобы справиться с одышкой. Вскоре Чикин умер. До последнего часа никто не услышал от него ни единого слова.
Однажды Лиля и папа шли мимо Курского вокзала и ели мороженое. Вдруг Но-сон остановился и побледнел. К ним приближался какой-то человек. Поравняв-шись с отцом, он, не останавливаясь, скороговоркой произнес: “Рад тебя видеть, Ноня, только не показывай, что узнал меня. За мной следят”. Носон молча долго смотрел вслед удаляющемуся человеку, не замечая, что на костюм капает растаявшее мороженое. А на вопрос дочери: “Кто это?” ответил: “Очень талантливый ученый, мой бывший коллега…”
Так Лиля получала первые уроки политграмоты. До ее личного конфликта с властью оставалось двенадцать лет…

Начало войны. Эвакуация
С первых же недель после начала войны Москва подверглась налетам нацист-ской авиации, и заспанную Лилю по ночам носили в бомбоубежище. Там на руках у отца она спокойно досматривала прерванные сны.
Вскоре Министерство угольной промышленности и его структуры получили приказ об эвакуации в Молотов (Пермь). Подлежали эвакуации и семьи сотруд-ников.
Когда выяснилось, что Носон должен задержаться в Москве, он пошел к на-чальнику Главка и заявил, что сначала отвезет семью, потом вернется: "Без меня они просто не доедут". Начальник обрушился на Носона: "Я готов лично с пулеметом в руках защищать родную столицу! А ты - дезертир! Лишу тебя брони и не в Молотов отправлю, а на передовую, в штрафной батальон!" Носон подождал, пока начальник выпустит пар и спокойно ответил: "Не пугай меня фронтом, защищать Москву я тоже готов. Только с кем ты работать останешь-ся?" И добился своего.
Спустя много лет, когда бывший начальник Главка Матвеев и Носон - оба пен-сионеры - гуляли по Воронцовскому парку, они наконец объяснились. "Прости меня, Носон. Ведь я понимал тогда, что Роза Абрамовна хрупкая женщина и пройти с двумя детьми сквозь эвакуационный ад ей не по силам. Но и ты пой-ми, чем я рисковал, отпустив тебя фактически в самоволку". Носон не держал зла на Матвеева, ведь тот фактически спас его родных: условия транспортиров-ки были чудовищными, люди ехали в товарняке больше недели без воды и туа-лета, спали вповалку на двухъярусных нарах, прижавшись друг к другу. В спертом воздухе трудно дышалось. Лиля до конца жизни помнила истошный крик мамы, когда отец, выйдя на какой-то станции за водой, едва догнал тронувшийся состав. А в конце страшного путешествия девочка заболела жесточайшей ангиной. Горло распухло, температура - под сорок. При врожденном пороке сердца исход мог оказаться самым трагичным.
В Перми ей и брату Алику пришлось еще несколько часов валяться на грязном вокзале. Родители ушли искать выделенное Главком жилье в чужом городе, где их никто не ждал.

Сукин сын
В доме 19 по улице Луначарского эвакуированных (местные называли их "вы-ковыренными") встретили без восторга, - принудительное уплотнение стесняло постоянно проживающие семьи. Здесь Бруштейнам предстояло провести два года. В просторной комнате были огромные окна. Ближе к зиме это достоинство обернулось настоящим бедствием: комната не отапливалась, и как ни старались ее новые обитатели законопатить все щели, морозный воздух все же просачивался сквозь рамы. Пришлось вспомнить опыт Гражданской войны - установить "буржуйку". Но она не хранила тепло, и как только дрова сгорали, снова становилось холодно. Спасти могла только настоящая печь.
Назвавшийся печных дел мастером важный дядька месил глину прямо на полу, а когда готовое сооружение затопили, дым упорно не хотел выходить в трубу, плотно и удушливо окутывая комнату.
Следующий мастер доверия не внушал. Щуплый мужичонка с козлиной бород-кой перво-наперво потребовал четвертинку. Осушил ее, вытер рукавом губы и только потом обстоятельно оглядел помещение. Не говоря ни слова, брезгли-вым ударом ноги разрушил творение предшественника и принялся за дело. Трудился он ладно и споро, а когда закончил, в печке весело затрещали поленья. Комната заполнилась сухим теплом, а дым шел туда, куда ему и положено - в трубу. Солдатская кровать Лилечки перекочевала к печке. Девочка больше других страдала от холода и блаженно прижималась к теплой спине кирпичного друга. Она еще долго болела, а лекарств, кроме популярного в те годы красного стрептоцида, никаких не было. Ее слабое сердце с трудом разгоняло кровь в детском тельце.
Однажды, когда семья в полном составе уселась за обеденный стол (что было редкостью - Носон и в будни и в выходные пропадал на работе), кто-то заметил на потолке мышонка. Балансируя как эквилибрист, он продвигался по электро-проводу. Поднялся шум, Носон побежал за шваброй. Охваченный ужасом мы-шонок зашатался и свалился на пол. И тут раздался отчаянный вопль Лили: “Бе-ги, скорее беги!” Мышонок не успел воспользоваться подсказкой, его поймали и утопили в унитазе (или, как сказал бы современник, “замочили в сортире”). Когда Носон с видом победителя вернулся после казни за стол, Лилечка с горе-чью заметила: “Ну вот, теперь всех маленьких топить будут”. Взрослым стало неловко. Ребенок напомнил им, что неприлично праздновать победу над слабым и беспомощным.
Лиля с раннего детства чутко улавливала тонкости языка, дотошно доискива-лась до корней слов и понятий и делала парадоксальные этимологические “от-крытия”.
Воскресное утро. Папа колет дрова для печки, Лиля носит их в дом. Поднимает одно из поленьев, радостно кричит: “Сукин сын!” Услышав от воспитанной де-вочки откровенное ругательство, взрослые остолбенели. Все объяснилось про-сто. Лиля часто слышала во дворе это выражение, но не понимала его. И вдруг - озарение! На полене большой сук, а рядом маленький - сукин сын… Соседи смеялись до слез. В том числе неулыбчивый хозяин квартиры…
Всю войну Лиля называла булочную хлебной: (“Какая же это булочная, если там только черный хлеб?”)

Лев Семенович
В сентябре сорок первого девочке стали искать педагога по скрипке. ЦМШ эва-куировали в Куйбышев (Самару). Это значило, что Лиля должна была жить в чужом городе без родителей. В годы войны терялись связи многих семей. Роза и Носон категорически отказались подвергать дочурку столь страшному риску. Не говоря уже о том, что оторванные от семьи дети лишались родительского тепла. Не подействовали и угрозы руководства школы отчислить Лилю из пре-стижного учебного заведения. Взяв ее ученическое удостоверение ЦМШ, Роза отправилась в местный отдел по делам искусств. Ее направили к знаменитой скрипачке Елизавете Гилельс, тоже эвакуированной в Молотов.
Гилельс приняла посетителей лежа на диване. Не вставая, внимательно слушала вундеркинда. А потом сказала: “Мне нравится, как девочка играет. Но, к сожа-лению, у меня нет практики преподавания маленьким детям. Знаете что? В Мо-лотове находится Кировский театр, у них замечательный концертмейстер. По-пробуйте обратиться к нему.”
Лев Семенович Ерусалимский (сценический псевдоним Лимский) был концертмейстером (солистом-скрипачом) Кировского, а до революции - Мариинского театра, за высокое мастерство - блестящую технику и замечательный звук - награжденный императором Николаем Вторым бриллиантовым орлом.
Когда Роза Абрамовна привела к нему детей, их встретил экстравагантный че-ловек с взлохмаченной шевелюрой, накрахмаленную манишку украшала бабоч-ка.
“Вообще-то я не занимаюсь с малышами, мой профиль - консультации уже сложившимся музыкантам. Так что учить ваших детей не буду. Но раз просили в отделе по делам искусств, я, так и быть, их послушаю. Начните вы, молодой человек”.
При первых звуках Ерусалимский схватился за голову: “Хватит, хватит! Имейте в виду: если вы раз и навсегда не оставите в покое скрипку, это кончится плохо. И для вас и для окружающих”. На этом карьера Алика как скрипача окончилась.
Настала очередь Лили. По мере того как она играла, лицо Льва Семеновича светлело и, послушав несколько пьес, он сказал: “А с этой девочкой я обяза-тельно буду заниматься”. “Сколько вы возьмете за уроки?” - осторожно спроси-ла Роза Абрамовна. Ерусалимский как профессиональный актер-трагик воздел руки к потолку и разразился страшным воплем: “Вы только послушайте эту женщину! Сколько я возьму за уроки? Сколько брал Господь, когда учил Мои-сея заповедям? Сколько взял Христос за воскрешение Лазаря? Вы думаете, раз я не Саваоф и не Иисус, меня можно соблазнить какими-то деньгами? Короче, не заикайтесь больше о плате”.
Так Лиля попала к Ерусалимскому. Никогда не учивший детей маэстро не был отягощен методологическими догмами и не заставлял девочку играть гаммы и упражнения. Технические трудности она преодолевала, разучивая пьесы скри-пичного репертуара, и это сыграло благотворную роль в становлении ее творческой индивидуальности. А теорией Лев Семенович занимался с Лилей во время прогулок вдоль Камы. Он рисовал на песке скрипичный ключ, нотный стан, заполнял его знаками. И почти каждый вечер водил ученицу в театр на репетиции и спектакли. У нее даже было свое место в директорской ложе. Она наизусть знала весь репертуар. В дальнейшем, продолжая обучение, Лиля откровенно скучала на уроках музыкальной литературы, ибо могла по памяти рассказать любую мизансцену многих оперных постановок. Благодаря Ерусалимскому, она навсегда влюбилась в своеобразие театрального быта со всей его “кухней”, запахами кулис и пыльного занавеса, бутафорским складом и таинственно поглощаемой темнотой перспективой зрительного зала, а главное – непостижимой притягательностью сцены.

Первая афиша
Прошло несколько месяцев. Репертуар Лили заметно пополнился сложными произведениями, в том числе концертом Аколяи и даже знаменитыми “Вариа-циями” бельгийского виртуоза Шарля Берио. Ерусалимский не мог нарадовать-ся успехам ученицы. Темпераментный маэстро был постоянным генератором идей. И нередко добивался их материализации. После очередного занятия, ко-гда Лиле особенно хорошо все удавалось, Лев Семенович обратился к ней с неожиданным вопросом: “Раб лживый и лукавый, кто талант в землю зарыл”. Знаешь, чьи слова? Впрочем, откуда тебе знать? Это из Евангелия”. (Был ли Ерусалимский верующим, неизвестно, однако охотно цитировал Библию) “Так вот, - продолжил учитель, - сказано это было совсем по другому поводу, и не о том таланте шла речь. Но даже служители церкви говорят, что Священное писание не всегда следует понимать буквально. Пойдем дальше. Что мы с тобой имеем? Мы имеем двух талантливых людей, только одного из них слушают полные залы, а другого - только я. Справедливо ли это?”
Семилетняя Лиля никак не могла понять, куда клонит Ерусалимский, но на вся-кий случай согласилась, что - да, несправедливо. “А ты нахалка - развеселился Лев Семенович. - Хотя излишняя скромность тоже порок. И может быть, даже больший, ибо смирением и скромностью нередко прикрывается гордыня. Одна-ко хватит философствовать. Слабо тебе выступить с сольным концертом перед широкой публикой?” Лиля вспомнила кремлевскую аудиторию: “Нет, не сла-бо”.
Этот разговор возник не случайно. Очередная грандиозная идея Ерусалимского заключалась в том, чтобы устроить большой сольный концерт маленькой скри-пачки. Он преследовал две цели: дать Лиле возможность проверить на публике все, чего она сумела достичь, а главное - познакомить общественность с вы-дающимся дарованием, привлечь к нему внимание. И - кто знает? - может быть отцы города помогут юному таланту, возьмут под свою опеку в столь трудное время…
Начал Ерусалимский с того, что устроил прослушивание ученицы Художест-венным советом театра. Выдающиеся деятели сцены были в восторге и реко-мендовали городскому Отделу по делам искусств предоставить площадку для сольного концерта Лили. Особенно понравилась она балерине Балабиной, кото-рая уговаривала Розу Абрамовну отдать девочку в балет: “Ваша дочь создана для танца”. Лиля действительно была неравнодушна к балету, часто в импрови-зированном танце кружилась на пальцах ног, как на пуантах. Ревниво слушав-ший этот разговор Лев Семенович тут же вмешался: “Может быть вы и правы. Но имейте в виду, еще больше она создана для скрипки. Я уже не говорю, что для вашей профессии нужно лошадиное сердце, а не такое слабенькое, как у Лили”. И, обратившись к Худсовету: “Надеюсь, ходатайство о предоставлении сценической площадки это не все, что мы можем сделать для нашей коллеги?” - “Коллеги, говорите? А, собственно, почему бы нет?” И маленькую скрипачку прикрепили к труппе Кировского театра, зачислив на паек заслуженной артист-ки РСФСР. Назывался паек “Литер А” и был лучшим в годы войны. Не считая, естественно, деликатесов, которыми одаривалась прожорливая партийная элита.
Для Лилиного концерта выделили одну из самых престижных площадок - ок-ружной Дом офицеров. В городе развесили афиши, а по предприятиям распро-странили пригласительные билеты: “Смерть немецким оккупантам! Уважаемый товарищ! Молотовский областной отдел по делам искусств приглашает Вас на концерт в Дом Красной армии 17 октября 1942 года в 9 часов вечера” И ниже крупными буквами: “ЛИЛЯ БРУШТЕЙН (скрипка) класса Л.С. Лимского при участии арт. Ордена Ленина Государственного Академического театра оперы и балета имени Кирова Н.И. Суховициной (пение), Ф.И. Бруштейн* \* Лилина однофамилица”\ (ф-но)”.



Концерт
Перед концертом артиста лучше не трогать. Особенно, если концерт сольный.
Замыкаясь в себе, артист думает только о предстоящем выступлении, и не дай Бог кому-нибудь нарушить это состояние творческой медитации. Замечено, что чем одареннее исполнитель, тем болезненнее реагирует на малейшее вмеша-тельство извне. Любая, даже самая ничтожная помеха способна вызвать взрыв негодования.
До выхода на сцену оставалось несколько минут. С выражением полной отре-шенности на лице маленькая скрипачка сидела в артистической уборной, когда, сияя праздничной улыбкой, вбежала мама Роза. В руках у нее был красный бант. “Доченька, посмотри какое чудо!” Отчаянно борясь с ворвавшейся в ее внутренний мир ненужной суетой, Лиля процедила: “Не надо. Ничего не надо”. - “Нет, надо, не спорь со мной”. Роза Абрамовна попыталась прикрепить бант к Лилиным волосам. Почувствовав, что теряет с таким трудом накопленное в себе состояние, Лиля разразилась бурной истерикой, сорвала ненавистный бант и принялась яростно топтать его ногами. Даже привыкшая к непростому характеру дочери мама была в шоке. Возникший в дверях Ерусалимский мгновенно оценил ситуацию, осторожно, под локоток вывел Розу Абрамовну и зашептал: “Вы, я вижу, не знаете, что артисты перед выступлением ведут себя неадекватно. Я вам как-нибудь объясню”.
Что сказал Лев Семенович Лиле - так и осталось тайной. Но когда ее попросили на сцену, она была спокойна и собранна как опытная взрослая артистка.
В первых рядах переполненного зала сидело городское начальство, за ним - в полном составе летное училище. Оно располагалось во дворе дома, где жили Бруштейны, и постоянно слышавшие игру девочки курсанты могли следить за становлением ее таланта.
Но особенное, можно сказать профессиональное восхищение будущих асов вы-зывал головокружительный трюк в Лилином исполнении: зимой она спускалась с почти отвесной ледяной горки. Не на попе, а стоя на ногах… А летом отвоевывала у старших мальчишек место в песочнице, используя точно нацеленный между глаз обидчика черенок детской лопатки. “Мастер тарана - резюмировал один из летчиков. – Будь ты постарше, зачислил бы в истребительную эскадрилью”. Из всех присутствовавших на том концерте курсантов к концу войны уцелели единицы…
На сцене Лиля чувствовала себя раскованно, играла вдохновенно, зал взрывался аплодисментами.
Ни здесь, ни в дальнейшем, автор не возьмет на себя смелость вдаваться в дета-ли инструментального мастерства: у каждого вида искусства свои выразитель-ные средства, ни музыку, ни живопись невозможно передать словами: они, даже самые точные и изысканные, все равно - подмена, бледная иллюстрация к услышанному или увиденному. Можно говорить лишь о впечатлении. Но вряд ли весомость оценки автора этой книги сравнится с той, что в будущем дали Леонарде Бруштейн всемирно известные корифеи музыкального искусства. Их я процитирую в следующих главах.
После концерта на сцену поднялся представительный мужчина - ленинградский художник Оболенский и преподнес маленькой скрипачке великолепный карандашный рисунок, сделанный прямо в зале. Среди множества других написанных в разное время портретов этот был Леонарде особенно дорог - как память о творческом «крещении».
А дома, несмотря на скудость военного времени, Роза Абрамовна устроила в честь дебютантки настоящий пир. Пришли знакомые, соседи и летчики из учи-лища - со своим шоколадом и спиртом. Во главе стола сидел Ерусалимский с красавицей-женой, которую импозантный концертмейстер отбил у большого чиновника: Лев Семенович был разносторонне талантлив…
Устраивать застолья после трудных концертов стало для Леонарды традицией -после огромного нервного напряжения артисту необходимо расслабиться.
Растроганные отцы города отблагодарили девочку по-царски. Подарили ей теп-лую шубку с варежками и муфтой, провели электричество в дом, где жили Бру-штейны и выделили им на зиму машину с овощами. Таким образом Лиля стала чуть ли не главным кормильцем семьи.

Выступления в госпиталях. Урок интернационализма
После успешного дебюта в Доме Красной армии Лиля в составе концертной бригады Кировского театра выступала на предприятиях и в госпиталях, где приходилось играть дважды: сначала для ходячих больных в красном уголке, потом в палатах - для тяжело раненых. Исполнив приготовленный репертуар, она на слух воспроизводила напетые ими любимые мелодии. А самые популяр-ные в то время песни - “Темная ночь”, “На позиции девушка провожала бойца”, “Платком махнула у ворот любимая моя”, “Смуглянка” “Священная война” - те, кто мог, пели хором. Наградой маленькой концертантке были слезы умиления и сласти, которые ей совали в кармашек платья. Принимать что-либо от раненых было строго запрещено, а брать подарки обратно они категорически отказывались и очень обижались, если Лиля пыталась вернуть их.
Вскоре о семилетней скрипачке узнал весь город. Летом, когда она занималась у открытого окна, во дворе собирались слушатели и иногда выкрикивали заявки. Некоторые оставляли на подоконнике гонорар - яйцо или огурчик. А одна расчувствовавшаяся старушка положила невероятную в те годы ценность - шмат сала. Мама укоризненно качала головой: “Не стыдно принимать милостыню?” У папы было другое мнение: “Это плата за честный труд”.
Лиля любила рассматривать картинки в книжках и фотографии в газетах. И од-нажды с очень серьезным видом стала читать родителям сводку Совинформбю-ро о положении на фронтах. “По радио услышала?” - недоверчиво спросил па-па. “Нет, прочитала”. Папа проверил текст по газете: все совпадало. Чтобы окончательно развеять сомнения, Носон принес книгу: “Читай”. Лиля без за-пинки прочитала. Ее самообразование напоминало труд дешифровщика. Сопос-тавляя известные буквы, девочка складывала их в слова, слова - во фразы. Занятие оказалось интересным, и Лиля читала все, что попадалось под руку. Она без посторонней помощи освоила грамоту так же, как раньше - игру на скрипке. Однако, в отличие от самообразования, школа жизни преподносила далеко не всегда приятные знания.
Местные дети, по примеру некоторых пермяков, эвакуированных не любили - слишком много неудобств они принесли с собой. Заодно на эвакуированных незаслуженно сваливали принесенные войной беды и лишения. Алика в школе осыпали оскорблениями и угрозами, несколько раз он приходил после занятий сильно побитый. А к Лиле однажды подошел мальчуган и стал гнать из песоч-ницы: “Ее для нас делали, а ты убирайся играть к себе в Москву, жидовская морда!” Впервые услышавшая это словосочетание Лиля пришла за разъясне-ниями к маме. “Видишь ли, - сказала Роза - мы, то есть папа, Алик, ты и я при-надлежим к древнему народу - евреям. Когда-то очень давно нас выгнали из своего отечества, и мы рассеялись по всему свету”. - “Значит наш народ тоже эвакуировали?” - “Заставили сбежать от неминуемой расправы. Евреи - народ-беженец, это похуже эвакуации. А в странах, где они поселились, нехорошие люди придумали для них оскорбительную кличку - “жиды”.
Лиля вернулась во двор. В песочнице продолжал копошиться ее обидчик. Де-вочка молча подошла к нему и сильно ударила ребром лопатки. Мальчишка за-ревел от боли: “За что?!” Лиля объяснила: “За “жидовскую морду”. Это плохое слово, никогда больше не говори его. А теперь давай играть”.
Так тема антисемитизма была закрыта. По крайней мере, в отдельно взятом пермском дворе.
“Она поверила!”
Кировский театр работал в Перми очень напряженно. Присутствовавшая на ре-петициях Лиля внимательно следила за всем, что происходит на сцене. Однаж-ды вконец измотанный дирижер никак не мог вспомнить, правильно ли выстроил мизансцену. Путались и артисты. В спор вмешалась Лиля: “Главный герой стоял в центре, героиня - у рампы, этот актер - возле левой кулисы, а тот - рядом с ним…” Когда персонажи были расставлены, все с облегчением вздохнули: “Правильно, именно так выглядела мизансцена во время последней репетиции”. С тех пор девочка стала постоянным консультантом.
Глубокая впечатлительность одаренного ребенка и врожденная нетерпимость к обману проявились в театре самым неожиданным образом. Всякий раз, когда героиня “Снегурочки” Римского-Корсакова “таяла”, Лиля заливалась безутеш-ными слезами. После очередного “истаивания” зареванную малышку отвели за кулисы, где только что распрощавшаяся с жизнью “Снегурочка” аппетитно вгрызалась в бутерброд. А когда Лиле показали люк, в котором по ходу сцены исчезает актриса, девочка с горечью констатировала: “Вы все - обманщики” …
Привыкать к условности театрального искусств было тяжело. Во время музы-кальной драмы Мусоргского “Борис Годунов”, игравший царя артист вскинул руку в сторону директорской ложи и произнес: “И мальчики кровавые в глазах”. Сидевшая в ложе Лиля огляделась по сторонам и звонко крикнула: “Вы ошибаетесь, никаких мальчиков здесь нет!” Оркестранты, а за ними зрительный зал рухнули от хохота. В антракте актер прибежал в директорскую ложу и восторженно расцеловал Лилю: “Поверила! Она искала мальчика, значит - поверила!”
Но самый большой скандал случился на производственном собрании после спектакля. Ерусалимский не успел отвести девочку домой. Голодная Лиля, на-супившись, слушала обсуждение постановки оперы Бородина “Князь Игорь” и вдруг сказала: “Князь Игорь - предатель”. Возникла зловещая пауза. Все вопро-сительно повернулись к девочке. Польщенное вниманием принципиальное дитя строго продолжило: “Что сказал товарищ Сталин? Товарищ Сталин сказал: “Пленных у нас нет, есть только предатели”. Советский солдат скорее умрет, чем сдастся в плен.”
“Тарелка” радиотрансляционной сети не зря вбивала в неокрепшую детскую головенку нравственные устои “самого гуманного в мире общества”. В голосе Лили зазвучал обличительный пафос: “Князь Игорь не только сдался в плен Кончаку и пировал с ним, но даже хотел женить сына на дочери врага!” Лилю пытались урезонить: “Князь Игорь жил тысячу лет назад, отношения между людьми были тогда другие”. - “А когда они были правильные - тогда или сейчас?” - “Ну конечно сейчас” - обреченно признали взрослые: товарищ Сталин ошибаться не мог. Наступила гробовая тишина. Пожилой администратор тоскливо подвел итог: “Эта девочка нас всех посадит”…
Домой
В 1943 году линия фронта отодвинулась далеко на запад. Пришла пора навсегда распрощаться с ущербным статусом эвакуированных и ехать в Москву, в
собственную благоустроенную квартиру. Радостные сборы омрачались крепко засевшим в памяти девочки воспоминанием об ужасах товарняка. Никакие уго-воры, что теперь все будет иначе, ее не успокаивали, слово “поезд” вызывало стойкую неприязнь и слезы.
Возникла и другая проблема. Привязавшийся к Лиле Лев Семенович умолял отдать ему девочку в Ленинград для продолжения учебы, клялся, что будет относиться к ней как к дочери и обеспечит блестящую, достойную ее таланта карьеру. Но Роза Абрамовна была непреклонна: “Меня второй раз пытаются разлучить с ребенком. В начале войны - ЦМШ, теперь - вы”. Лицо Ерусалимского исказило страдание, и Роза смягчилась, обняла его за плечи: “Дорогой Лев Семенович! Мы никогда не забудем все, что вы сделали для Лили. И я не знаю таких слов, которые могли бы со всей полнотой выразить нашу благодарность. Но я - мать, и этим все сказано”. “Понимаю - глухо ответил Ерусалимский. - Только дайте мне слово, что в Москве обратитесь к Абраму Ильичу Ямпольскому, он лучший профессор по классу скрипки. Я напишу ему рекомендательное письмо”.
Абрам Ямпольский был великим педагогом. Перед войной он подготовил и возглавил советскую делегацию на конкурсе в Брюсселе, где все наши скрипачи заняли призовые места. Первое - Давид Ойстрах, второе - Михаил Фихтенгольц, третье - Елизавета Гилельс, а почетное четвертое - любимый ученик Ямпольского, шестнадцатилетний Борис Гольдштейн. На Родине Абрама Ильича наградили орденом Ленина, а участников конкурса орденами Трудового Красного Знамени.
Вместе с эвакуацией окончился очень важный этап в жизни Лили - этап станов-ления личности. Он проходил в окружении доброжелательных к ней людей ис-кусства.
Страх перед предстоящей дорогой улетучился, как только девочка вошла в ком-фортабельное купе мягкого вагона. Все складывалось не так уж плохо. Даже быстро меняющийся пейзаж за окном показался намного красивее, чем тот, который виделся когда-то сквозь щели “теплушки”.
Москва встретила ярким солнцем. Оно, несмотря на раннее утро, ослепительно заливало Комсомольскую площадь, веселыми бликами отражаясь в шпилях трех вокзалов.








В КЛАССЕ ЯМПОЛЬСКОГО
Салют
Носон Залманович был аккуратным человеком, и пока семья находилась в Пер-ми аккуратно платил за московскую квартиру. У менее предусмотрительных москвичей по возвращении из эвакуации возникли серьезные проблемы, неко-торые даже потеряли жилье.
То, что увидел Носон, с трудом открыв заржавевшие замки, потрясло. Квартира была пуста. Мебель, хрустальная люстра, ковры, посуда исчезли, остались только старый кухонный сервант и письменный стол. Но даже это не могло надолго омрачить радость возвращения домой.
Бомбежки еще продолжались, хотя становились все более редкими. От них пря-тались в подъезде, под тяжелой бетонной лестницей. Это небольшое простран-ство считалось бомбоубежищем. Однажды, услышав разрывы, Носон удивился, что жителей столицы не предупредили сиреной о воздушном нападении. При-вычно собрал пожитки и вместе с семьей отправился под лестницу. Проходив-шая мимо соседка с интересом посмотрела на Бруштейнов: “Что вы там делае-те?” - “Как что? Вы разве не слышите залпы?” Соседка, нервная особа, которая по тревоге обычно первой оказывалась под лестницей, усмехнулась: “Пойдемте на улицу”.
В вечернее небо взлетали сопровождаемые артиллерийскими залпами разно-цветные огненные букеты праздничного фейерверка. Это был салют в честь освобождения советскими войсками Орла. Таких салютов, предвестников окончательной победы, будет еще много. Победы в войне, пришедшей в каждый дом. Трудно было найти в стране семью, не потерявшую родных - на фронте, в тылу или на оккупированной территории.
Отступим на время от основной темы, чтобы поведать о трагической судьбе родственников Леонарды.

Отступление
Мир содрогнулся, когда узнал подлинный масштаб преступлений нацистов против человечества. Огромные потери понесли многие народы - и в первую очередь обреченные Гитлером на полное уничтожение евреи. Перед войной (пока родственные режимы не сблизились) в советской прессе появлялись сообщения о преследовании евреев в Германии. Дальновидный Носон много раз просил свою маму - Гитель переехать из расположенного недалеко от западной границы Новозыбкова к нему в Москву, подальше от зоны возможных боевых действий. В том, что они рано или поздно начнутся, Носон не сомневался. Но Гитель была больна и с трудом ходила. Да и жаль было бросать дом, хозяйство… А главное - она не очень верила газетам, считала, что они в пропагандистских целях слишком преувеличивают положение евреев в Германии.
Мнение о немцах сложилось у Гители во время Первой мировой войны. Ново-зыбков был оккупирован, у Бруштейнов квартировал германский офицер. Не в пример многим местным жителям, он очень хорошо относился к хозяевам, даже помогал по дому, а благодаря близости немецкого языка и идиш хозяева и по-стоялец неплохо понимали друг друга. Еще было известно, что до тридцатых годов отношение к евреям в Германии было намного лучше, чем в дореволюци-онной России с ее оскорбительными атрибутами - чертой оседлости, трехпро-центной нормой проживания в крупных городах и ограничением поступления в высшие учебные заведения. Многие евреи были вынуждены учиться в немецких вузах и университетах. У старой женщины никак не укладывалось в голове, что цивилизованные немцы могли стать жертвой узколобой шовинистической пропаганды, а убежденные нацисты - потерявшими человеческий облик извергами. Переубедить Гитель было невозможно. Она просила сына привезти в гости внучку, о таланте которой была наслышана, но ни разу ее не видела.
До начала войны предельно загруженный работой Носон так и не сумел побы-вать с семьей у матери. А после освобождения Новозыбкова от немцев он узнал трагические подробности гибели Гители. Ее за ноги волокли через весь город в предместье, к месту расстрела евреев. До конца жизни Носон не мог простить себе, что не привез маму в Москву…
Брат Розы Абрамовны Ефим часто приезжал к Бруштейнам в гости, а во время войны - на побывку. Красивый, жизнерадостный и очень талантливый, он сразу становился душой любой компании. И еще была в нем прекрасная мужская черта - щедрость. Дядя Фима обожал маленькую племянницу и делал ей дорогие подарки.
В боях за оборону Ленинграда Ефим получил тяжелое ранение в живот. Он ле-жал в грязи, придерживая руками вываливающиеся внутренности. К нему под-ползла санитарка - из тех девочек, что добровольно ушли со школьной скамьи на фронт - и с трудом потащила с поля боя. Ефим понимал - это конец и удив-лялся, что не чувствовал боли и что сознание не покинуло его, даже стало ост-рее. Побелевшими губами он выговорил: “Меня уже не спасешь, спасайся сама, деточка…” Но хрупкая санитарка, ухватив раненого за ворот гимнастерки, упорно продолжала ползти. А когда вынесла Ефима из зоны обстрела, выпря-милась. И тут шальная пуля сразила ее наповал…
Навещая в госпитале мучительно умиравшего сына, убитый горем дедушка Аб-ба потрясенно спрашивал: “Что же ты наделал, сынок?”
Много лет Абба по мере сил помогал престарелым родителям девочки-санитарки.

“Кто такой Шрадик?”
Первое, что сделала Роза Абрамовна по приезде в Москву, отправилась к Ям-польскому и передала письмо Льва Семеновича. “Приведите девочку” - коротко сказал Ямпольский. Когда Лилю привели, он с интересом разглядывал малень-кого человечка, который чувствовал себя спокойно и уверенно, не испытывая ни малейшего страха перед известным педагогом. Абрам Ильич послушал ее игру и спросил: “Училась по Шрадику?” - “А кто это такой?” Ямпольский изумленно вскинул брови: за многолетнюю педагогическую деятельность он ни разу не встречал начинающего скрипача, который не знал бы Шрадика - его упражнения входили в обязательную программу скрипичных классов любой музыкальной школы. “Может быть ты и гаммы не играла?” Абрам Ильич начал сердиться: девочка, безусловно, очень одаренная, но это не дает ей права разыгрывать его. “Нет, не играла - честно ответила Лиля. - Но если надо, могу сыграть”. - “Не надо. Лучше скажи, как же ты научилась играть такие сложные произведения? Очевидно, я чего-нибудь не понимаю в педагогике?”. - “Это очень просто”. Добрая девочка была рада помочь прославленному профессору: “Начинаю играть что-нибудь новое, а трудные места повторяю, пока не выучу”.
Ямпольский еще раз внимательно посмотрел на Лилю: Ее глаза светились луче-зарной искренностью. Абрам Ильич повеселел: “Ну что ж, спасибо. Я подумаю над этим методом”. И пригласил Розу Абрамовну и Лилю на чай, что считалось у него признаком наивысшего расположения.
Впоследствии Леонарда признавалась, что не ела ничего вкуснее пирогов, испеченных женой Ямпольского Анной Моисеевной. Абрам Ильич подкладывал на Лилину тарелку кусок за куском, которые мгновенно исчезали. Ямпольский остался доволен. Он придерживался старой крестьянской мудрости: как работник ест, так и трудится. Похоже, с будущей ученицей в этом смысле проблем не будет. Абрам Ильич поймал себя на том, что уже называет Лилю ученицей, хотя из-за солидного возраста и огромной нагрузки в Консерватории маленьких детей брать на обучение перестал. Со временем Лиля осталась его единственной ученицей в ЦМШ. Зарплату за нее Ямпольскому приносил курьер. Этих денег едва хватало на чаевые, которые Абрам Ильич щедро раздавал швейцарам и официантам.

Джаз в благородном семействе
В Центральной музыкальной школе за Лилю разгорелась настоящая война. Ее довоенный преподаватель, ассистент Ойстраха Валерия Меримблюм, во что бы то ни стало хотела вернуть в свой класс талантливую ученицу, которую реко-мендовал ей сам Давид Федорович. “Это безобразие! - кричала на педсовете Ва-лерия Ивановна. - Вы, Абрам Ильич, настоящий хищник, хватаете всех лучших учеников!” Ямпольский долго потом вспоминал, как из-за Лили ему - впервые в жизни - пришлось ругаться с коллегами. Тем не менее, благодаря непререкае-мому авторитету, Абраму Ильичу удалось оставить девочку у себя. Тринадцать лет, до самой кончины великого мастера, Лиля училась у него.
Из класса Ямпольского выходили отличные музыканты, это была элита совет-ского исполнительского искусства, в том числе почти вся скрипичная группа оркестра Большого театра во главе со знаменитым концертмейстером и непо-вторимым солистом Семеном Калиновским. И дело не только в блестящем пе-дагогическом таланте Абрама Ильича. Он сумел создать в своем классе атмо-сферу большой трудолюбивой семьи, где многое могли простить, но только не легкомысленное отношение к учебе. Впрочем, такие случаи были крайне редки - Ямпольский собирал в свой класс не просто серьезных, а фанатически предан-ных творчеству учеников. Членами большой семьи оставались и выпускники. Не было случая, чтобы кто-нибудь из них, находясь 13 октября в Москве, не пришел поздравить учителя с днем рождения.
Шумное застолье начиналось далеко за полночь, поскольку многие гости при-ходили после спектакля в Большом театре. Пальто сваливали в коридоре в об-щую кучу, а инструменты несли в гостиную. Виновнику торжества играли вир-туозные пьесы, потом музыканты хитро переглядывались и кивали Давиду Лобко: “Начинай”. И Додик - мастер джазовой импровизации (через много лет он одним из первых навсегда покинет страну) - задавал тему. Припозднившиесяà прохожҸе в изумлении останавливались под окнами, из которых доносились “антисоветские” звуки запрещенного режимом джаза - изысканные вариации на музыку Гершвина, Эллингтона, Гудмена…
Сердце Мастера
Ямпольский был “духовным отцом” и покровителем не только своей школьной “семьи”, но и многих известных музыкантов. К нему обращались за советом или утешением, когда дело касалось значительных событий, будь то женитьба, развод, рождение ребенка, смерть близкого человека. Некоторые просили уст-роить на работу. Ямпольский близко к сердцу принимал любое откровение или просьбу, обо всех с любовью заботился. Часто проявлял инициативу сам. Спустя много лет, когда Лиля оканчивала школу и готовилась к сольному концерту в Бетховенском зале Большого театра, по просьбе Абрама Ильича Семен Калиновский весь вечер опекал ее, следил, чтобы она вовремя и хорошо разыгралась, даже сам подстраивал скрипку. А после концерта Ямпольский дотошно выпытывал у Калиновского подробности и искренне радовался Лилиному успеху.
Однажды в Днепропетровске Абраму Ильичу показали способного подростка Леню. Ямпольский послушал его, не колеблясь, привез в Москву и на долгие годы поселил в собственной квартире, учил и воспитывал как сына. Пройдут годы, и газеты восторженно напишут о победителе конкурса в Брюсселе, “Пага-нини двадцатого века” Леониде Когане. В числе первых его поздравила Лиля. Она же утешала Леню, когда прежде, на Первом Всесоюзном конкурсе, он усту-пил победу Ситковецкому и стал вторым.
Еще одному “сыну” Ямпольского, Юлиану Ситковецкому, прочили великое будущее, но молодой виртуоз безвременно скончался. Смертельно больной, он сбежал из больницы на панихиду учителя.
Список талантливых скрипачей, обязанных своим мастерством Абраму Ильи-чу, можно продолжать бесконечно. Вот лишь некоторые: Эдуард Грач, отец и сын Жуки, концертмейстеры Госоркестра Шульгин и Футер (который последние годы, уже в преклонном возрасте, играл в коллективе Спивакова “Виртуозы Москвы”).
Общение с одаренными детьми, каждый из которых - личность, было нелегким. И иногда Мастер терпел поражение. Незаживающей душевной раной стала для Ямпольского судьба Бориса Гольдштейна. Он обладал блестящей техникой и извлекал из скрипки изумительные звуки (высшая похвала Мастера для Лили: “Она играет как Буся”). К сожалению, как нередко бывает, интеллект музыканта не соответствовал его большому дару. Когда подготовленный Ямпольским шестнадцатилетний Борис получил звание лауреата Международного конкурса в Брюсселе, он решил, что уже готов к самостоятельной концертной деятельности. Напрасно Абрам Ильич уговаривал Гольдштейна, что успех на конкурсе - лишь первая ступенька на пути к высшему мастерству, а его нетерпение, желание сходу преодолеть трудную и долгую дистанцию, ведущую к подлинному признанию, может окончиться плачевно. Никакие доводы не смогли убедить слабовольного Бусю и его недалекую взбалмошную мамашу. Может быть Абраму Ильичу и удалось бы со временем вразумить юнца, но Гольдштейна поддержал профессор Консерватории Цейтлин. Обрадованный Буся перешел к нему. И погубил свою карьеру. Ямпольский горько сожалел о ярко вспыхнувшей и быстро погасшей звезде Гольдштейна. Сравнивая его технику с мастерством лучших скрипачей мира, - Менухина, Хейфеца, Стерна, Мильштейна и Шеринга, - Абрам Ильич считал, что у Буси качество звука выше. Однако по всем остальным компонентам скрипичного искусства и главное - глубокой, одухотворенной собственным прочтением трактовке произведений - Гольдштейну далеко было до корифеев.
Имя Буси с годами забылось. Известно только, что впоследствии он эмигриро-вал и преподавал в Германии. И еще один любопытный факт, озвученный в свое время то ли “Немецкой волной”, то ли радиостанцией
“Свобода”: во время битвы за Сталинград Борис Гольдштейн играл на передо-вой Бетховена. Окопы противника находились совсем близко, там тоже слушали музыку. И пока звучала скрипка Буси, немцы не стреляли: “когда говорят музы, пушки молчат”.


“Секрет” Ямпольского
Многие ученики Абрама Ильича стали выдающимися музыкантами благодаря тому, что учитель не подавлял их авторитетом и не навязывал свою
интерпретацию произведений, выявляя и поощряя характерные индивидуаль-ные черты юных дарований. Его подопечные с младых ногтей учились мыс-лить и создавать тот синтез понимания композитора и собственного прочтения его творчества, который при безупречном владении инструментом и составляет мастерство исполнителя. На практике это выглядело, например, так. Лиля ос-ваивает обработанную Цимбалистом для скрипки оперу Римского-Корсакова “Золотой петушок”. Другие педагоги пытались бы дотошно объяснить, как сле-дует понимать ту или иную музыкальную тему. Скажем, почему фантазия Цим-балиста начинается с фанфар и как именно следует ее продолжить. А Абрам Ильич просто сказал: “Сыграй фантазию так, как сама ее чувствуешь”. Лиля иг-рает. Ямпольский: “Думаю, ты ошибаешься ”. Лиля пробует иначе. Ямпольский: “Неплохо. Но можно и лучше ”. Так продолжается часами. И наконец, может быть после сотого исполнения: “Остановись, мгновенье! Ты - прекрасно!” Запомнила? Повтори”. Оказывается, Абрам Ильич давно понял, что ученица на верном пути и вытягивал из нее лучший, окончательно сформировавшийся вариант, соответствующий ее собственной находке. Со временем Лиля выработала для себя железное правило: никогда не слушать в чужом исполнении произведение, которое в тот момент разучивала. Тем более в исполнении выдающегося скрипача. Именно поэтому ее игра обрела яркий и очень индивидуальный творческий почерк.
Когда Ямпольский особенно радовался Лилиным успехам, он говорил: “Идем. Ты заслужила”. Это значило, что они надолго засядут в знаменитом кафе-мороженом “Север” на улице Горького и будут наперегонки глотать восхити-тельные, обжигающие гортань шарики, облитые шоколадным, ванильным или ореховым сиропом… Очень немногие, на зависть другим, удостаивались такой чести.

Скрипка на всю жизнь
Настал момент, когда с трехчетвертной скрипки Гварнери Лиле пора было пе-реходить на полную. “Инструмент нужно выбирать как спутника жизни - сказал Абрам Ильич. - Он должен быть хорошим, надежным и одним навсегда. У меня есть такой на примете”.
Вокруг Консерватории и ЦМШ постоянно вертелись перекупщики инструмен-тов. Один из них шепнул Ямпольскому, что достал скрипку итальянского мас-тера Януария Гальяно. Правда, она долго пролежала на чердаке и теперь не в лучшем состоянии, но для ученицы сойдет.
Абрам Ильич повидал на своем веку множество скрипок и знал в них толк. Не-казистый вид инструмента его не смутил, и он направил Розу Абрамовну к Фролову. Это был один из двух кудесников мастерских Большого театра (второй - Морозов), за многие годы через их руки прошли инструменты чуть ли не всех московских скрипачей. После реставрации оказалось, что у творения Гальяно прекраснейший звук.
Отец Лили горячо поблагодарил Ямпольского, достал бумажник: “Сколько с меня?” Абрам Ильич предупреждающе вытянул вперед ладони: “Нисколько. Это - мой подарок”. Однако щепетильного Носона такой поворот явно не уст-раивал: “Я достаточно зарабатываю, чтобы оплатить инструмент дочери. И если понадобится, куплю в придачу скрипку Страдивари или Гварнери”. “Не надо. Та, что сейчас у Лили, не хуже. А что касается денег… я хочу, чтобы эта скрип-ка стала памятью обо мне, когда она вырастет, а меня не станет. Так что уважьте старика…”
По-настоящему Лиля оценила новую скрипку на ближайшем классном вечере. К красоте и наполненности звука, которыми отличалась ее игра, прибавились благородная глубина и яркость звучания инструмента.
Когда после концерта Лиля убирала скрипку в футляр, к ней подошел какой-то человек:: “Это мой инструмент?” - “Нет, мой!” Девочка инстинктивно прижала “Гальяно” к груди. “Не бойся. - неуверенно сказал незнакомец. - Дело в том, что я - прежний владелец этой скрипки и только что услышал, как прекрасно она звучит в твоих руках. Готов выкупить инструмент за любые деньги или очень выгодно обменять на другой”.
“Имея - не ценим, потерявши - плачем” - философски изрек неожиданно поя-вившийся Ямпольский и, обняв за плечи, аккуратно выпроводил незадачливого продавца из артистической уборной.
До самой смерти Леонарда не расставалась с поистине царским подарком лю-бимого учителя, которого почитала вторым отцом.
.
“Где мой подарок?”
Восстановленная в Центральной музыкальной школе восьмилетняя Лиля бегло читала и писала, “одной левой” справлялась с одноголосными и двухголосными диктантами, а знанием музыкальной литературы могла сравниться с выпускниками. И чтобы рядом с ней у маленьких несмышленышей не развивался комплекс неполноценности, чуткие педагоги просто выставляли Лилю из класса. Девочка радовалась и освободившееся время посвящала скрипичным занятиям, наращивая заложенный еще Ерусалимским основательный базис. В четвертый класс она пришла уже с концертом Мендельсона, а вскоре в ее репертуаре появились упомянутый “Золотой петушок” и “Аве Мария” Шуберта в обработке Вильгельми. Плюс обширный репертуар, сложившийся за все время концертных гастролей. Родители других учеников с завистью спрашивали Лилину маму, когда ее девочка начала заниматься музыкой? “В роддоме” - отвечала Роза Абрамовна. И это была сущая правда: ребенка крикливее Лили врачи и акушерки не помнили.
Первое выступление на школьном зачете принимала комиссия, в состав которой входили прославленные музыканты - Гольденвейзер, Нейгауз, Козолупов, Ямпольский, Ростропович. Недавно вернувшийся из провинции карапуз не испытывал, однако, ни малейшего трепета, накопленный опыт концертной деятельности приучил Лилю одинаково серьезно настраиваться на любую публику. Маленькой солистке аккомпанировала женщина-концертмейстер. На мгновение она забылась и допустила оплошность. Лиля опустила смычок и очень спокойно обратилась к оторопевшей пианистке: “Вы не повторили колено. Пожалуйста, будьте внимательней. Начнем сначала”. От гомерического хохота уважаемая комиссия стала сползать со стульев. Утирал от смеха слезы и Абрам Ильич: на сцене невозмутимо стоял (“от горшка два вершка”) сложившийся концертант, привыкший требовательно относиться к себе и коллегам.
Комиссия единогласно рекомендовала Лилю на отчетный концерт ЦМШ в Большом зале Консерватории. После выступления ей, как всегда, долго аплоди-ровали, а она - тоже долго и с удовольствием - кланялась.
За кулисами Лилю ждал директор школы Василий Ширинский, он решил лично поздравить маленькую солистку с успешным дебютом на престижной сцене. Выслушав похвалу, Лиля по-деловому буднично спросила: “А где подарок?” Директор оторопел: “Какой подарок?” “Странно, что вы не понимаете - пожала плечами девочка. - В городе Молотове мне всегда после выступления что-нибудь дарили”. Ширинский иронически оглядел хрупкую фигурку: “Пожалуй, ты права. Артист вправе требовать гонорар”. Директор спустился в буфет и вскоре вернулся с шоколадкой. Он еще не знал, что уже через час ему предстоит куда менее приятный разговор со своенравной ученицей.
Как было в то время принято, первое отделение завершало выступление ан-самбля скрипачей. В центре сцены стояла Лиля. Отыграв, ансамбль строем ухо-дил за кулисы. И тут краем глаза Лиля увидела в первых рядах партера друга семьи, референта Лазаря Кагановича Йозефа Кронгауза. Смяв строй, “прима-донна” бросилась к рампе: “Дядя Юзик, как поживаете..?”
За кулисами снова оказался Ширинский. На этот раз его лицо было перекошено: “Как ты могла?! Ты разве не знаешь, что нельзя со сцены разговаривать с публикой?” “Знаю - вздохнула Лиля. Но это же дядя Юзик! А вы знаете, кто такой дядя Юзик?” Она попросила директора пригнуться, что-то прошептала на ухо, потом громко добавила: “И он каждый день видит Сталина!” Ширинский выпрямился и молча удалился.

Дворянское гнездо
Преподавателями ЦМШ были почти сплошь представители старой интеллиген-ции. Как ни странно, об этом позаботились большевики. Ведь лучшим питом-цам школы предстояло выезжать за рубеж и стать пропагандистским прикрыти-ем, фиговым листком сталинского режима. Идеологически выдержанная совет-ская образованщина на роль гуманистического наставника никак не годилась. Понимали ли инициаторы подобной кадровой политики, что вместе с капитальными знаниями учащиеся получат уроки свободомыслия? Конечно понимали. Но справедливо рассудили, что страх не позволит преподавателям слишком далеко выходить за официальные рамки. И потому закрывали глаза на сопутствующее главной цели неизбежное “зло”. Тем более, что посчитаться с “дворянскими недобитками” никогда не поздно…
Как-то одному из таких “недобитков”, преподавателю литературы, Лиля при-зналась, что не в восторге от Маяковского, зато любит Лермонтова, Майкова и “упадочника” Надсона (того самого, на которого досадовал Маяковский за то, что он “затесался” между ним и Пушкиным). Словесник ответил: “Я с уважени-ем отношусь к вашим поэтическим пристрастиям. Но только не говорите о них на экзамене”. Так вместе со свободомыслием учащиеся с юных лет получали понятие о двойном стандарте - спасительном способе выживания в социалисти-ческом государстве.
Был и такой случай. На дом задали сочинение: “Образ Обломова”. Лиля сдала пустую тетрадь. Преподаватель недоумевал:” Вы - отличница, знаете и любите литературу. Где же результат ваших знаний, что вы делали дома?” - “Вживалась в образ, валялась, как Обломов, на диване. Мне гораздо больше по душе другой персонаж Гончарова - Штольц. О нем могу написать не одну, а две тетради”. Советские критики Штольца, мягко говоря, не жаловали. Тем не менее преподаватель оценил своеобразную форму протеста и на чистом листе тетради вывел жирную пятерку…

Чаевые для замдиректора
В ЦМШ по классу виолончели учился приехавший из провинции некто Столин. Снимал углы в Москве и не очень стремился после занятий в свою конуру, часто уходил из школы последним. Однажды, когда все уже разошлись, скучающий Столин сидел в классе, где Лиля заканчивала репетицию с пианисткой. К нему подошел нелюбимый учениками хамоватый заместитель директора по хозяйственной части и, намекая, что пора убираться, подал Столину пальто. Столин не спеша оделся и по-барски, не глядя, сунул замдиректора рубль. Тот принял. Чисто автоматически. Лиля оценила ситуацию и звонко рассмеялась. Только тут завхоз сообразил, что его унизили. Позеленел от злости и поспешил уйти. Не только из класса, а вообще из этой ужасной школы, где учащиеся распоясались и воображают, что на них нет управы. Ошибаются, управа найдется! Не сегодня, так завтра…
Через несколько лет Столин страшно и нелепо погиб. До конца жизни он сохра-нил к Лиле огромное профессиональное уважение. Когда, уже после окончания Консерватории, его спросили, кого пригласить на радио для записи серии клас-сических трио, Столин, не задумываясь, ответил: “Лилю Бруштейн. Лучше ни-кого не найдете”.

“Как повяжешь галстук - береги его…”
Как большинство одаренных людей, Лиля терпеть не могла всякие сборища, считая, что на них впустую тратят время на болтовню, вместо того чтобы зани-маться делом. Однако пионервожатая Надя, дочь школьной уборщицы, была другого мнения. К тому же она тайно завидовала Лилиному таланту и матери-альному благополучию ее семьи. Комплекс творческой неполноценности и классовая ненависть выражались в постоянных конфликтах с Лилей и доносах директору школы - то на систематические неявки пионерки Бруштейн на линейки, то на нежелание носить красный галстук. Потомственный дворянин Ширинский выслушивал эти доносы без энтузиазма, но не реагировать не мог: обвинение в идеологических просчетах в воспитательной работе при известном стечении обстоятельств могло стать роковым.
Василий Иванович вызвал Лилю в свой кабинет и, стараясь придать голосу строгость, спросил: “Почему не носишь пионерский галстук?” - “Мешает играть на скрипке”. - “А где он сейчас?” Лиля открыла пухлый портфель, где кроме учебников оказался огромный пакет - жирные пончики с корицей от Розы Аб-рамовны. Зная, что дочь непременно поделится со всем классом, мама набивала домашней выпечкой всё свободное от учебников место. Покопавшись, пионерка Бруштейн извлекла наконец из пончиков и двумя пальцами предъявила директору засаленную тряпицу бурого цвета. Признать в ней символ красного знамени Ширинский отказался. Но справедливо рассудив, что на торжественных мероприятиях и отчетных концертах школы играть будет Лиля, а не Надя в своем отутюженном галстуке, директор все же нашел слова, чтобы деликатно донести этот факт до пионервожатой.
До десятого класса Лилю больше не тревожили. А в десятом классный руково-дитель, Александр Харитонович, с ужасом обнаружил, что ученица Бруштейн не комсомолка. В дополнение к “пятому пункту” это значительно осложняло ее поступление в Консерваторию. Александр Харитонович конфиденциально объяснил Лиле серьезность ситуации и предложил написать заявление о приеме в комсомол. Выбор был невелик: либо принять предложение, либо забыть о дальнейшем музыкальном образовании. И Лиля - первый и последний раз в жизни - переломила себя, с отвращением согласилась. Добавив только, что Устав учить не будет. “И не надо - обрадовался классный руководитель. - Остальное предоставь мне”. Как преподаватель идеологического предмета - истории - он присутствовал на комсомольском собрании. И когда пришел черед задавать вопросы, торжественно спросил: “Когда произошла Великая Октябрьская социалистическая революция?” Лиля ответила. “Правильно! - Александр Харитонович победно оглядел собрание. - Надеюсь, всем ясно, что товарищ Бруштейн созрела для столь ответственного шага? Против и воздержавшихся нет? Принята единогласно!” Историк стукнул кулаком по столу, как аукционист молотком, объявляющий: “Продано!”
В райком за комсомольским билетом пришлось идти маме…
Благословение
В конце сороковых годов, на заре холодной войны, в СССР приезжал извест-ный борец за мир, глава англиканской церкви господин Джонсон. Миссию доб-рой воли такие визитеры с Запада понимали как пропаганду
обоюдного прекращения гонки вооружений, но советские средства массовой информации представляли их как противников только американских милитаристов и их союзников. Принимали таких гостей с необычайной помпой, особенно подчеркивая, что они - посланцы всего прогрессивного человечества.
Когда стало известно, что в программе Джонсона посещение Центральной му-зыкальной школы, Ширинский решил, что перед высоким гостем должна вы-ступить Лиля. В зале сидели Джонсон и его окружение, с советской стороны - сопровождающие и, разумеется, “искусствоведы в штатском”. Сбоку примос-тился бледный от волнения директор школы.
После блестящего исполнения Пятого концерта Моцарта Джонсон долго всмат-ривался в юную исполнительницу, потом спросил: “Как тебя зовут?” - “Лиля”. - “Нет, полное имя”. - “Леонарда”. Глава англиканской церкви положил на дет-скую головку руку, прочитал молитву, благословил. И столько искреннего тепла и доброты было в этом священнодействии, что девочка благодарно заплакала. “Искусствоведы” индифферентно отвернулись. И только вожатая Надя, когда гости уехали, пожаловалась директору, что пионерка Бруштейн приняла благословение вместо того, чтобы с негодованием отвергнуть его, как того требует наша социалистическая мораль. Ширинский знал, что энергичная дура на этом не остановится и обязательно использует инцидент для укрепления своего комсомольского авторитета. Он сказал Наде: “Лиля правильно вела себя перед почетным гостем Советского Союза. Что же касается социалистической морали, то она не всегда совпадает с дипломатическими соображениями”. “Боже, кому я это говорю?” - с тоской подумал Василий Иванович. А вслух посоветовал: “Если хочешь посвятить себя общественному служению, не лезь на рожон, когда умные молчат. Быстро шею сломаешь”. Это Надя, кажется, поняла…

Таланты и бездари
Пионервожатая Надя принадлежала к той генерации молодежи, из которой сформировался нравственный (точнее - безнравственный) тип “хомо советикус”. И если бы бессмертный труд Дарвина “Происхождение видов путем естественного отбора” ориентировался не только на биологические, но и моральные критерии, “хомо советикус” вполне мог бы пополнить книгу великого ученого. Самые пробивные Нади становились со временем райкомовскими и обкомовскими тетками - малограмотными, самоуверенными и бесцеремонными. А кому повезло меньше, большей частью шли в учителя и, обладая теми же качествами, изуродовали не одно подрастающее поколение.
Лиле повезло, в ЦМШ ее опекало “дворянское гнездо”. Прекрасные, добрые, иногда чудаковатые потомки и хранители традиций лицейских - еще времен Пушкина - преподавателей, они понимали, в чем главное призвание их талант-ливых питомцев. А потому учителя немузыкальных дисциплин не терзали их излишней педантичностью. Особенно они отличали Лилю, за талант и трудо-любие, прощали, если она иногда пропускала занятия, ибо знали, как много времени отнимает у нее подготовка к концертам, особенно частым в периоды предвыборных кампаний. И “не замечали”, если она засыпала от изнеможения на последней парте.
Преподаватель географии Кораблев носил огромные пушистые усы, которые расчесывал специальной щеточкой. Интересовался он Лилиными успехами не столько по своему предмету, сколько музыкальными. Как-то он сказал ей: “За-шли бы хоть раз на мой урок. По крайней мере, будете знать, где находятся страны, которые вам предстоит посетить с концертами”. “Извозчик довезет” - беспечно ответила Лиля словами недоросля Митрофанушки. Кораблев не оби-делся.
Математик говорил: “Попросите папу, чтобы объяснил вам эту теорему. А
поскольку в его способностях я не сомневаюсь, то и ставлю вам заранее пятер-ку”.
Классный руководитель, милейший Александр Харитонович, не щадя времени готовил Лилю к вступительному экзамену в Консерваторию по истории СССР. Благодаря фотографической памяти, Лиля вскоре могла процитировать любую страницу, рассказывающую о славных делах ВКП(б) - именно на этом, преду-преждал историк, сосредоточит главное внимание приемная комиссия.
За десять лет учебы учащиеся музыкальной школы разделились на трудолюби-вых и талантливых, бездарных и ленивых. Вторые жгуче завидовали первым И успешно гадили им. Успешно, потому что талантливые - по натуре индивидуа-листы, а бездарные сбиваются в стаи. Для борьбы с “общим врагом” и чтобы в дальнейшем облегчить выживание себе подобным. Особенно это удается, когда ничтожества выбиваются в начальники. Впрочем, случается, что творчески без-надежные особи находят способ удержаться на плаву с помощью музыкальных инструментов. Ямпольский очень удивился бы, узнав, что самая слабая его уче-ница получит высокое звание, сделав карьеру художественного руководителя “ансамбля длинноногих” - так прозвали собранный ею женский коллектив шут-ники. Главными параметрами для поступления в ансамбль считались рост (не менее 170 см) и возраст (не старше тридцати). В третью очередь учитывалось качество игры…

Награда за унижение
Выпуск 1953 года совпал с “делом врачей-вредителей”. Участвовать в отчетном концерте ЦМШ в Большом зале Консерватории всем учащимся с еврейскими фамилиями запретили. Когда Абрам Ильич сообщил об этом Лиле, она не про-ронила ни слезинки. Только до крови прикусила губу…
Наградой за унижение стал экзамен по специальности в школе. Лиля подгото-вила программу, по сложности не уступающую требованиям к выпускникам Консерватории: концерт Чайковского, “Интродукция и рондо-каприччиозо” Сен-Санса, “Чакона” Баха и “Аве Мария” Шуберта-Вильгельми. Лиля очень не любила перерывы в исполнении, самую насыщенную программу предпочитала играть на одном дыхании. Абрам Ильич знал эту особенность. Сам он заболел и не смог присутствовать на экзамене, но настоятельно просил концертмейстера сделать антракт в обширной программе. Иначе у утомленной комиссии может “замылиться” слух.
Выполняя указание профессора, концертмейстер после очередного произведе-ния предлагает Лиле покинуть на несколько минут сцену. Лиля уходит за кули-сы и с ужасом чувствует, что с каждым шагом взведенная до предела пружина исполнительского куража слабеет. Не останавливаясь, разворачивается и снова оказывается рядом с пианисткой…
По традиции в зал во время экзамена допускалась публика. Когда Лиля окончи-ла программу, слушатели, вопреки строгому запрету, зааплодировали. А комиссия оценила ее игру на пять с плюсом (“пять с крестом” - как, в подражание дореволюционным гимназистам, говорила сама Лиля).
На выпускном вечере вчерашняя школьница кружилась в вальсе с Александром Харитоновичем, а когда уставшие преподаватели ушли из зала, танцы продол-жились под звуки крамольных танго и фокстротов…

КОНСЕРВАТОРИЯ

Посрамление Трошина
Шовинистическая истерия 1953 года по плану Сталина должна была окончиться
депортацией евреев из Москвы. Как утверждают некоторые историки, пятого марта. Но в назначенный день величайший интернационалист всех времен и народов приказал долго жить (в том числе и евреям), и безумная акция сорвалась. Однако антисемитизм еще будоражил умы некоторой части общества. Причем, не столько простых людей, сколько “белых воротничков”, особенно тех, чья деятельность была непосредственно связана с идеологией. На этом фоне и поступала в Консерваторию абитуриентка Леонарда Бруштейн. Ее соученик Володя Малинин знал обстановку лучше других, поскольку отец Володи был особой, приближенной к партийной верхушке. Малинин сказал, что, несмотря на безусловные творческие успехи, Лиле трудно будет поступить. А если совсем откровенно, он сомневается, что ей вообще это удастся.
Экзамен по специальности принимала та же комиссия, что и в ЦМШ. После исполнения Лилей первой темы концерта Чайковского председатель - Юрий Исаевич Янкелевич - остановил ее: “Все ясно. Играйте следующее произведе-ние”. Так повторялось до конца программы, и Лиля получила заслуженные “пять с крестом”.
Как и ожидалось, самым трудным оказался экзамен по истории СССР. Извест-ный своим мракобесием профессор Трошин отложил в сторону Лилин билет, даже не заглянув в него: “Это вы знаете”. И посыпались вопросы, никакого от-ношения к школьной программе не имеющие. Но не зря Александр Харитоно-вич дотошно готовил Лилю. Она со скоростью пулемета цитировала целые аб-зацы из истории ВКП(б). После часа экзекуции отчаявшийся Трошин спросил: “В котором часу началось заседание ЦИК, принявшее решение о вооруженном восстании в октябре 1917 года?” “В шесть утра” - не моргнув, ответила Лиля. Видимо, экзаменатор и сам не знал ответа на свой вопрос. На Трошина жалко было смотреть. Он весь взмок, постоянно вытирал платком потеющий лоб, си-лясь придумать для ужасной абитуриентки очередное коварство. И тут вмешал-ся член комиссии, с чьим мнением было неразумно не считаться - новый дирек-тор ЦМШ Розанов. Он наклонился к уху экзаменатора и что-то долго ему выго-варивал, после чего Трошин сквозь зубы процедил Лиле: “Вы свободны”. И до самых дверей провожал ее прищуренным ненавидящим взглядом. А против фа-милии Бруштейн появилась четверка. Единственная за годы учебы в Консерва-тории: все остальные оценки были отличные.
Печалился экзаменатор недолго. Следом за Лилей в класс вошел другой абиту-риент и, характерно грассируя, представился: “Михаил Штейнберг”. Трошин оживился и, почти не спрашивая, влепил ему двойку. Но оказался прав только наполовину: унаследовавший фамилию отца Миша указал в паспорте нацио-нальность матери, а она была русской. (хотя, как известно, бьют не по паспорту, а по морде). Однако и тут неутомимого борца за большевистские идеалы ждало горькое разочарование. Мишу хотел видеть своим студентом профессор Цыга-нов. Он подключил к “делу Штейнберга” могучие связи в Министерстве, и Трошин был снова посрамлен.
Волосатые лебеди. “Женский Ойстрах”
Лиля стала студенткой Консерватории. Двадцать восемь блестяще сданных эк-заменов подорвали ее хрупкое здоровье: у Леонарды случился первый в жизни гипертонический криз. На лекциях она появилась через две недели после начала занятий. И с изумлением узнала, что заочно выбрана в комитет комсомола Консерватории. Это в ее планы никак не входило. И быть бы ей изгнанной из комитета за нерадивость, если бы не его председатель, Юра Курпеков. Он сам был великолепным музыкантом и по достоинству оценил профессиональные качества Лили. Курпеков возложил на нее обязанности куратора культмассовой работы. В консерватории эта должность была необременительной, охочие до выдумок студенты сами любили устраивать капустники, направлять их или что-то подсказывать не было необходимости. На одном из этих капустников родился неоднократно повторенный впоследствии разными артистами номер: студенты в балетных пачках с самозабвенной “грациозностью” перебирали волосатыми ногами в “Танце маленьких лебедей”. А на костюмированных балах первые призы нередко брала сама Лиля.
Когда появились ранние признаки “хрущевской оттепели”, студенты стали по-зволять себе рискованные идеологические шутки. К неудовольствию парткома, куратор Бруштейн не обращал на это внимание. Выводил Лилю из-под ударов все тот же Курпеков. Его покровительство возросло после того, как на первой же сессии Лиля с фантастическим блеском сыграла “Цыганские напевы” Сара-сате. Ватага студентов ввалилась за кулисы с поздравлениями. Среди них был плохо говоривший по-русски немец. Свое восхищение он выразил так: “Вы - женский Ойстрах!”
На этой сессии за Лилей утвердилась слава лучшего скрипача курса.


“Шумел камыш…”
Благодаря непререкаемому авторитету советской исполнительской школы, в Консерватории училось много иностранных студентов. Кроме профессиональ-ной подготовки, им пытались внушить любовь к марксистско-ленинской идео-логии и ее великому детищу - первому в мире социалистическому государству. А иллюстрировать наши успехи должно было, конечно же, народное творчест-во. Перед иноземцами появлялась фольклорная певица и дурным голосом орала частушки. Изумленным иностранцам было невдомек, что именно эта песенная продукция является источником и вдохновителем советской музыкальной ин-теллигенции.
Среди иностранных студентов особой усидчивостью и дотошностью в освоении знаний отличались китайцы и северные корейцы. И те и другие к частушечному творчеству отнеслись со всей серьезностью. И однажды корейский студент попросил советских товарищей научить его фольклорной песне. Советские товарищи откликнулись, и на ближайший экзамен кореец принес сюрприз. Со всей мощью вдохновения и легких он заголосил “Шумел камыш”. Этот шедевр народного творчества долгое время почему-то считался гимном алкоголиков. Предвкушая скандал, студенты настежь распахнули двери класса, дабы великое искусство дошло до ушей закосневших в классике преподавателей. И действительно, из аудиторий стали выбегать профессора Консерватории, с недоумением вслушиваясь в жалостную историю о возлюбленной паре. Зато педагог по народному творчеству был в восторге.

Ухажеры из дружественных стран
Своеобразная красота, яркая человеческая и творческая индивидуальность при-влекали к Леонарде множество поклонников. Предвидя это, Ямпольский, когда Лиля еще училась в старших классах музыкальной школы, предупреждал Розу Абрамовну: "На пушечный выстрел не подпускайте к дочери мальчиков! У Ли-ли большое будущее, ее нельзя отвлекать от занятий". Среди студентов, кото-рые пытались ухаживать за Леонардой, попадались и иностранные. Но Лилин отец, Носон Залманович, был на секретной работе, и "компетентные органы" строго следили, чтобы ни у него, ни у близких родственников не возникало "опасных связей". Так что не только сердечная близость, но и обычная дружба Леонарды с зарубежными студентами, даже из социалистического лагеря, мог-ла навлечь на главу семьи серьезные неприятности. Но как объяснить это симпатичному немцу, который холодность Лили объяснял его принадлежностью к нации, принесшей столько бед советскому народу? "Я не имею никакого отношения к преступлениям, которые совершили нацисты. - говорил немец. - А мой отец был антифашистом и пострадал за борьбу с гитлеровским режимом". По прошествии неполных десяти лет после окончания войны, нанесенные ею душевные раны не затянулись, и тревожная память Лили постоянно напоминала о страшной гибели бабушки и дяди. Тем не менее никакой вражды к немцам она не испытывала и так же как Носон оценивала людей по их нравственным качествам и интеллекту, независимо от национальности. Ей по-человечески были очень интересны студенты-чехи Вечтомов и Брош. Рослые, светловолосые, отлично воспитанные и обходительные, они напоминали сказочных принцев. С одним из них Лиля на студенческом вечере получила приз за лучший танец. Но нарушить наказ Ямпольского, а тем более навредить отцу не могла.

Профессор Гедике. Смерть Абрама Ильича
Много сил и времени приходилось тратить на изучение марксизма-ленинизма. Но сталинская стипендия, которую Леонарда получала вплоть до окончания Консерватории, требовала жертв. Хотя небезызвестный Трошин, памятуя о конфузе на вступительном экзамене, решил больше не связываться с Лилей: тратить нервы - себе дороже. А нервы у Трошина пошаливали с давних времен, когда в составе карательного отряда он осуществлял продразверстку, опустошая деревенские амбары. Один из крестьян - кулак по версии Трошина - выстрелил в него. Пуля просвистела рядом с ухом, сохранив таким образом за его владель-цем возможность угнетать впоследствии любимой наукой студентов Консерватории. Но Леонарды это теперь не касалось. Трошин молча протягивал руку за ее зачеткой и, вздохнув, ставил пятерку.
Кого Леонарда действительно побаивалась, так это преподавателя гармонии, профессора Миллера. На вступительном экзамене, как бы между прочим наи-грывая что-то на рояле, он непринужденно беседовал с ней на отвлеченную те-му. И вдруг спросил: "По каким тональностям я прошелся?" Хорошо что Лиля машинально зафиксировала в памяти музыкальный фрагмент и не попала в за-падню.
Камерный ансамбль преподавали молодой, но очень требовательный педагог Марк Мильман и профессор Гедике. Лиля оказалась в его классе и очень об-радовалась: меньше придется отвлекаться от главного - занятий по специально-сти. О доброте и нетребовательности патриарха Консерватории ходили леген-ды. Однажды на экзамене милейший Гедике сказал студенту: "Дружочек, вы абсолютно ничего не знаете. Не обижайтесь, но больше четверки я поставить вам не могу". Гедике давал студентам взаймы деньги и не требовал возврата, часто устраивал занятия у себя дома, благо жил он тут же, в Консерватории. Каждый входивший в его квартиру подвергался массированному нападению кошек. Они сбегались из всех углов и даже сыпались с потолка. Сердобольный профессор подбирал бездомных животных на улице, кормил и холил. Лиля всю жизнь панически боялась кошек, (сами они очень любили ее общество) и предпочитала ходить на занятия по камерному ансамблю в консерваториский класс. Вскоре Гедике умер, и Леонарда все-таки попала к Мильману. На поверку Марк Владимирович оказался замечательным человеком и педагогом, с которым Леонарду связала многолетняя дружба.
В середине третьего курса Ямпольский объявил Лиле, что начинает готовить ее к выступлению на международном конкурсе в Париже. По мнению Абрама Ильича, Леонарда должна была представлять Советский Союз вместо полу-чившей первую премию на предыдущем конкурсе Нелли Школьниковой. "Это будет началом твоей мировой славы" - сказал Ямпольский и подготовил для нее сложнейшую виртуозную программу. Показать ее на предконкурсных прослушиваниях Лиля должна была после летних каникул. Но летом случилась непоправимая беда - умер Абрам Ильич, ее любимый наставник и опора. На панихиде в Малом зале Консерватории играл убитый горем Леонид Коган, его лицо заливали слезы...

Противоречивый Ойстрах
На четвертом курсе Леонарду перевели в класс Давида Ойстраха. В то время студентов не спрашивали, у кого они хотят учиться. Впрочем, если бы выбор зависел от Лили, он вряд ли был бы иным: знаменитый скрипач постоянно ин-тересовался ее успехами, что, спустя годы, подтвердил сын Давида Федоровича Игорь. Когда-то Ойстрах направил маленькую девочку к своему ассистенту в ЦМШ, в расчете, что в дальнейшем сам продолжит ее музыкальное образова-ние. Так в конце концов и произошло. Но жизнь распорядилась мудрее. Прежде чем Лиля попала к Ойстраху, она, благодаря Ерусалимскому и Ямпольскому, успела сформироваться как самостоятельная творческая личность, и теперь ей нужно было только наращивать исполнительское мастерство.
Один из лучших скрипачей всех времен Давид Ойстрах просто не мог, подобно прежним наставникам Лили, развивать индивидуальность высокоодаренного ученика. Тем более - растворяться в нем. Для этого Давид Федорович был сам слишком яркой индивидуальностью. Он буквально навязывал студентам собст-венную интерпретацию произведений и манеру исполнения и, таким образом, тиражировал “карликовых Ойстрахов” - бледные копии оригинала. Были среди учеников Давида Федоровича и такие, что стали впоследствии прекрасными скрипачами. Однако некоторые специалисты считают, что произошло это во-преки, а не благодаря его методу обучения. К сожалению, великий музыкант и великий преподаватель далеко не всегда совмещаются в одной личности.
И все же Леонарда многому научилась у Ойстраха. Особенно плодотворными были занятия не в консерваторском классе, а дома у Давида Федоровича. Точ-нее, это были не занятия. Ойстрах просто брал скрипку и играл. Лиля никак не могла поверить, что все происходящее не сон: великий мастер, перед которым благоговеет весь мир, вот так, по-домашнему, в двух шагах от нее музицирует. А игра самой Лили постепенно приобретала концертный блеск и характерные эстрадные приемы, которые часто отличались от традиционно педагогических.
Между профессором и студенткой сложились довольно странные отношения. Ойстраху очень нравилась ее игра, и эмоционально он относился к Лиле с ис-кренней благожелательностью. Но при этом мог холодно отказать ей в элемен-тарной поддержке, если это хоть как-то противоречило интересам практической целесообразности. Увы, в таких случаях трезвый аналитик подавлял в Давиде Федоровиче все остальные чувства. Очень скоро Ойстрах позволит властям
предержащим использовать себя в качестве инструмента, чтобы незаслуженно исключить Леонарду Бруштейн из числа исполнителей, которым будет рукоплескать мир.
Цена домашних концертов у великого скрипача окажется непомерно высокой…

Гений и злодейство
Готовя Леонарду к парижскому конкурсу, Ямпольский особенное внимание обращал на "Интродукцию и рондо каприччиозо" Сен-Санса - произведение, будто специально созданное для того, чтобы исполнитель мог наиболее ярко проявить индивидуальность и вкус. "Рондо" Лиля играла с неподражаемым изяществом, и Абрам Ильич удовлетворенно констатировал: "Это именно ка-приччиозо. В отличие от "кирпиччиозо", которое мне пытаются всучить неко-торые студенты". Когда - уже после смерти учителя и друга Ямпольского - Лео-нарда на предконкурсном прослушивании сыграла Сен-Санса, председатель комиссии Ойстрах влетел в артистическую: "Я никогда не слышал такого исполнения. Грандиозно!" Это было великодушно: ведь "Интродукция..." считалась одним из "коньков" в репертуаре самого Давида Федоровича...
Результаты отбора обнадеживали. Тройка "парижан" выглядела так: первый - Гутников из Ленинграда, вторая - Бруштейн, третий - Пикайзен. Но случилась трагедия. По меркам нормального государства - дикая. В Министерстве реши-ли, что не должны передовую державу представлять одни евреи (единственно правильный критерий - уровень мастерства чиновников от культуры волновал меньше всего). Ослушаться Ойстрах не мог. И было бы логично, если бы он за-менил замыкающего тройку. Но Пикайзен - его "коренной" ученик, а успех Ли-ли Давиду Федоровичу пришлось бы делить с покойным Ямпольским. Ойстрах оставил Пикайзена. А вместо Леонарды поехал Снитковский, который в отбо-рочном конкурсе вообще не участвовал. Снитковский занял в Париже одинна-дцатое место. Председатель комитета комсомола Курпеков в отчетном докладе отметил, что это непозволительно для престижа страны. Впрочем, затеявшие замену понимали престиж страны иначе...
Начало похолоданию (хотя еще и неявному) в отношениях между Ойстрахом и Леонардой было положено. Она все еще надеялась, что сможет получить статус "коренной" ученицы великого скрипача. Со своей стороны, Ойстрах был дово-лен, что сталинская стипендиатка улучшает показатели успеваемости его клас-са.

Рождение анекдота
В классе Ойстраха было много иностранных студентов. Обучение у знаменитости открывало для них самые престижные площадки на Западе. А поскольку знающие толк специалисты не заблуждались на счет педагогических способностей великого музыканта, то в СССР, по убеждению Лили, статус его ученика мог произвести впечатление разве что на сотрудников ЖЭКа...
Однажды не слишком тактичная студентка из Франции заявила: "В вашем государстве нет свободы слова. Я, например, могу выйти на площадь Звезды, крикнуть "Де Голль - дурак" и мне ничего не будет". Это был удар ниже пояса. Француженка понимала, что советским студентам ответить нечего. Вдруг в наступившей тишине раздался звонкий голос Леонарды: "Я тоже могу выйти на Красную площадь, крикнуть "Де Голѻь - дурак" и мне ничего не будет." (Через много лет эта история вернется к Лиле как анекдот). Стены класса задрожали от смеха. Беззвучно, прижимая платок к глазам, хохотал и маэстро Ойстрах.
К чести француженки, она оценила не такой уж невинный с точки зрения власти юмор и ӿривязалась к Лиле. Возвращаясь в Москву из поездок домой, неизменно привозила ей какой-нибудь сувенир. А после злоключений с парижским конкурсом сказала: «Зачем вы живете в этой ужасной стране? На Западе вашу игру оценят по достоинству".

Исповедь
Прагматизм и осторожность, по-видимому, не были врожденными качествами Ойстраха. Гениальность не гарантировала ему спокойствие и безопасность в полицейском государстве - тому пример судьбы многих выдающихся личностей. Спустя много лет, Мстислав Ростропович рассказал очень горькую историю. Было это в начале семидесятых, когда у всемирно известного виолончелиста нашел пристанище гонимый Солженицын. Виднейшие представители интеллигҵнции публично осудили поступок музыканта. В числе подписантов был и Ойстрах.
Когда в Париж пригласили принять участие в исполнении концерта Бетховена великолепную троицу – Рихтера, Ойстраха и Ростроповича - первые двое приехали во французскую столицу и ждали виолончелиста. Вскоре выяснилось, что ему не дали разрешения на выезд: крепостное право в одинаковой мере распространялось на всех граждан, с каждым государство вольно было поступать, как с холопом. Но импресарио - господин Юрок - хорошо знал с кем имеет дело. Он пригрозил Кремлю широкой оглаской и международным скандалом, а этого там боялись больше всего. В конце концов, буквально накануне концерта, Юрок все-таки выцарапал Ростроповича из душных объятий Родины. И когда он объявился в парижской гостинице, к нему в номер постучал Ойстрах и предложил прогуляться по вечернему городу. Это означало, что Давид Федорович опасается говорить в помещении, не исключено, что оно начинено подслушивающими`«жучками».
На первый взгляд вечерний Париж отличался от вечерней Москвы разве что богатством и многоцветьем реклам. Но было еще что-то неуловимое, пронизывающее саму атмосферу города. Это “что-то” выплескивалось на улицы беспечными, раскованными людьми. Они вели себя так, как считали нужным и удобным, с единственным условием - не беспокоить окружающих. И Давид Федорович с тоской и завистью понял, что перед ним просто свободные люди, которые не воспринимают свою свободу как некий благословенный дар, это их привычный образ жизни.
“Простите меня - сдавленным голосом обратился Ойстрах к Ростроповичу. - Простите за все прошлые, а возможно и будущие подписи под гнусными письмами”. И после длинной паузы: “Я, сколько мог, сохранял человеческое достоинство и больше всего боялся поступков, после которых потерял бы право на самоуважение. И все-таки не уберегся. В тридцать седьмом. В доме, где я жил, арестовали всех соседей по лестничной площадке. Остались две нетронутых семьи, одна - моя. Мы почти не спали, ожидая страшных ночных гостей. И когда за дверью послышались знакомые шаги оперативников, я подумал: это все… Оказалось, пришли за соседом. А я с тех пор сломался… Не обессудьте…”
Давид Федорович стер с лица вымученную улыбку, и собеседники молча вернулись в гостиницу. На прощание Ойстрах так и не решился протянуть Ростроповичу руку, боясь, что она будет отвергнута и, согнувшись, побрел в свой номер - великий музыкант и несчастный холоп ничтожеств, которые все вместе взятые не стоили его мизинца…


Назначение победителя
В 1957 году, накануне фестиваля молодежи и студентов, прошел Московский конкурс молодых исполнителей, на котором Леонарда заняла третье место. За-тем, уже в рамках фестиваля, состоялся Всесоюзный конкурс. Никогда, ни в прошлом, ни в будущем, он не собирал такого огромного количества участни-ков. Первым стал Марков, вторым - Данченко, третьей - Бруштейн. Все три лауреата заслуживали самых высоких мест, но кто мог поручиться, что порядок их распределения не был расписан заранее? Эта мысль появилась у Лили позд-нее, когда ей стал известен рецепт “приготовления” одного из победителей на закулисной “кухне” Первого международного конкурса молодых исполнителей имени Чайковского.
В присутствии Леонарды Ойстрах уговаривал Валерия Климова (сына приятеля Хрущева) принять участие в конкурсе, заранее оговорив, что первое место ему обеспечено. Валерий был славным парнем, ему совсем не нравилась такая “победа”. К тому же он никогда не играл обязательный для конкурсантов скрипичный концерт Чайковского, а до начала прослушивания оставалось всего две недели. Выучить серьезное произведение за столь короткий срок невозможно. Тогда Давид Федорович пообещал освободить Климова от участия в первом туре, выкроив таким образом третью неделю для подготовки. И Валерий согласился. Скорее всего не из-за этой уступки, просто ему было неудобно препираться с мэтром такого масштаба.
Появление Климова сразу во втором туре неуклюже объяснили тем, что он только что стал лауреатом конкурса в Варшаве. Не посвященные в заговор чле-ны жюри недоуменно переглядывались.
Выступил Валерий хорошо и без проблем вышел в третий тур, где предстояло играть концерт Чайковского. Как и следовало ожидать, Климов не успел его выучить, и третья часть известного произведения звучала в два раза медленнее. Зал посмеивался. Но советскую часть жюри такая “мелочь” не смутила. Вале-рию присудили обещанное первое место, проигнорировав бурный протест зарубежных членов жюри во главе с Цимбалистом. Наивные западные специалисты не понимали, что советская скрипичная школа была обречена на победу.
Однако с пианистами подобный номер не прошел. Председатель жюри Нейгауз и его ученик Рихтер поставили нули против фамилии советского исполнителя Власенко, а первое место присудили Вэну Клайберну (незнакомый с английской фонетикой Никита Хрущев прочитал его фамилию как Ван Клиберн, без затей соединив буквы латинского алфавита. В нашей стране это прозвище сохранялось за американским пианистом несколько десятилетий).
В Министерстве разразилась истерика. Разумеется, политически неблагонадеж-ных Нейгауза и Рихтера перестали приглашать в состав конкурсных комиссий. А после окончания конкурса имени Чайковского злые языки шутили: “Что об-щего между Климовым и Клайберном? Оба не умеют играть на скрипке”.
Честный Климов тяжело переживал, что позволил втянуть себя в авантюру. И, выехав спустя несколько лет с женой-вокалисткой в очередное зарубежное тур-не, обратно не вернулся. Других невозвращенцев тут же лишали всех званий и наград, а заодно и советского гражданства, как было, например, с Вишневской и Ростроповичем. Но поступок Климова, который после конкурса имени Чайковского числился гордостью отечественного искусства, больно ударил по престижу страны, и власти предприняли все, чтобы вернуть беглеца. Последней отчаянной попыткой стала беспрецедентная акция: неблагодарному сыну Родины присвоили звание Народного артиста СССР. Когда Климову позвонили в Австралию и сообщили эту радостную весть, он рассмеялся и повесил трубку…

Секретный закон
Закулисные махинации, свидетелем которых стала Леонарда, произвели на нее тяжелое впечатление. И при отборе на конкурс в Румынии она сказалась боль-ной. Близко знавшие Лилю, ее способность играть в любом состоянии, поняли, что это пассивный протест, нежелание снова оказаться игрушкой в руках вер-шителей творческих судеб. Правильно понял свою студентку и Ойстрах. Отно-шения между ними становились все сдержаннее. Особенно после того, как принципиальная и нетерпимая к несправедливости Леонарда позволила себе поставить на место сына Давида Федоровича - Игоря. “Наследный принц” вел себя как барин, которому все позволено. Однажды он не выдержал и зло про-шипел: “Подожди, я тебе окорочу язычок!”
Строптивость студентки Бруштейн не осталась незамеченной и деканатом.
На выпускном государственном экзамене Леонарда получила “красный” диплом и ей, как лучшей ученице курса, комиссия дала рекомендацию в аспирантуру. Но декан курса Григорян об этой рекомендации “запамятовал”, и на Лилином месте оказался троечник по специальности, с грехом пополам дотянувший до окончания Консерватории. После чего декан благополучно излечился от амнезии и предложил Лиле - сталинской стипендиатке - поступить в заочную аспирантуру. И то при условии, что она поедет по распределению в Алма-Ату.
По закону Леонарда, как кормилец семьи (отец перенес три инфаркта и стал ин-валидом) освобождалась от распределения. Это был один из тех советских зако-нов, которые элита не предавала широкой гласности и вытаскивала из сейфа только для своих. Нарушил круговую поруку родственник Носона, юрист Вер-ховного Совета СССР. Он тайно принес Лиле выписку из этого закона и просил не выдавать его. Как показало дальнейшее, просил не зря.

Неудавшееся распределение
В кабинет, где работала комиссия по распределению, Леонарда вошла с твер-дыми намерением отстоять свои права и ни в коем случае не унижаться. За сто-лом сидел представитель солнечного Казахстана. С лучезарной улыбкой на ску-ластом лице он сообщил, что скрипачка Бруштейн будет у них солисткой радио. Что это за должность никто толком не знал. “Жилье дадите?” - поинтересовалась выпускница. “Нет, жилье не дадим”, - так же ласково улыбаясь, ответил казах. Лиля кротко вздохнула: “Не дадите - не надо. Я, в общем-то, из любопытства спросила. Потому что ехать в Казахстан не собираюсь”. От неслыханной дерзости у ректора Консерватории Свешникова отвисла челюсть: “То есть как - не поедете?” - “По закону, Александр Васильевич”. И процитировала статью, дающую право на свободное распределение.
Когда оцепенение прошло, Леонарде задали сакраментальный вопрос: “Откуда у вас этот закон?” - “От юриста, естественно”. - “За законы цепляетесь? А как насчет гражданского долга? Ответьте, вы, комсомолка!” - “Ничего не подела-ешь, придется выполнять гражданский долг в Москве”. Оппонентка уважаемых преподавателей вела себя так, будто до предела накаленная атмосфера кабинета ее абсолютно не касается. В ответах Лили сквозило подчеркнутое спокойствие и даже вроде бы сочувствие к положению, в котором оказалась комиссия. Именно это больше всего бесило присутствующих. “Вы вообще не получите диплом!” У ректора начали сдавать тормоза. Его состояние передалось окружающим, возник безобразный скандал. Жрецы искусства обрушили на молодую девушку - вчерашнюю гордость курса - поток брани, которая в стенах Консерватории звучала особенно дико. Представитель солнечного Казахстана с ужасом смотрел на несостоявшуюся солистку местного радио и скорбно качал головой.
Лиля держалась из последних сил. Их хватило только на то, чтобы с достоинст-вом выйти из кабинета. В коридоре она бурно расплакалась…

Борьба за диплом
Угроза ректора не была пустой. И кто знает, чем бы все кончилось, если бы по счастливой случайности министр культуры Храпченко - химик по образованию - не учился в свое время вместе с Носоном в Менделеевском институте. С друзьями-академиками Носон, доселе не вмешивавшийся в Лилину учебу, написал министру письмо, в котором изложил, что творят с его дочерью, сталинской стипендиаткой.
Уже на следующий день из канцелярии Министерства в Консерваторию при-шла официальная бумага с требованием выдать Леонарде Бруштейн диплом. Ректорат проигнорировал это письмо. И получил второе, за подписью самого Храпченко. Министр не скрывал раздражения, и ректорат вынужден был под-чиниться. Не отказав себе в удовольствии напоследок выместить досаду на уп-рямой выпускнице.
Когда Леонарда пришла в приемную ректората, вовлеченная в игру секретарша кивнула на стопку дипломов и, глядя на посетительницу ангельскими глазами, певуче пропела: “Вашего здесь нет”.
Большинство преподавателей относилось к Лиле с сочувствием. И двое из них появились в очень нужный момент. Первым был проходивший мимо проректор Нужин. Узнав, в чем дело, он коротко бросил секретарше: “Немедленно вы-дать”.
Лилин диплом с отличием нашелся на удивление быстро: он лежал первым в стопке.
Лиля выбежала из приемной с прижатым к груди дипломом и столкнулась с преподавателем по камерному ансамблю Мильманом. Он все понял и мгновен-но отреагировал: “Диплом - в сумочку, лови такси и - домой”.




Приговор
Ни о какой аспирантуре теперь не могло быть и речи. Меньше всего этому огорчился Носон. “Твоя мечта - концертная деятельность, а не преподавание - внушал он дочери. - Зачем тебе ученая степень?”
Лиля полностью разделяла мнение отца. Но тут дело было в другом: ее унизили, и этого она стерпеть не могла. Сгибаться Леонарда не умела. А негибких чиновники от искусства (как, впрочем, и всех других ведомств) ломали. Походя и равнодушно. И если жертва не принимала наказание как должное, со смирением, то…
За редким исключением, высокие чиновники тоталитарных режимов всегда и везде одинаковы. В середине ХVIII века прекрасный русский поэт и философ Василий Тредиаковский перевел с французского “Историю римских императо-ров”. В этой книге есть такие строки о приближенных Октавиана-Августа: “Не только злые предприятия на их живот (то есть жизнь - В.П.), но и самые легкие досады, также и простая небрежность в почитании были уже злопреступством нечестивым”.
Леонарда позволила себе не просто “небрежность в почитании” или “легкую досаду” в адрес советской чиновницы… Зарвавшаяся хамка получила то, что заслужила.
А было так. Дмитрий Шостакович и Давид Ойстрах написали Бруштейн бле-стящие характеристики. С ними она пришла к некоей Ильиной, которая коман-довала всеми учебными заведениями страны. И спросила, почему вместо нее, обладателя диплома с отличием, лучшей скрипачки на курсе, в аспирантуру принят человек, уступающий ей по всем статьям?
Партийная тетка, не читая, небрежно отодвинула обе характеристики и, рас-плывшись в торжествующей улыбке, разглядывала Леонарду немигающими глазами. От Ильиной исходил смешанный аромат духов “Красная Москва” и терпкого пота. Выдержав паузу, чиновница, медленно растягивая от удовольст-вия слова, произнесла: “Деточка, у него перед вами главное преимущество - национальное”.
Тетка точно рассчитала и наотмашь нанесла запрещенный удар. Впрочем, поче-му запрещенный? В партийных верхах антисемитизм считался хорошим тоном.
Леонарда побледнела и глухо ответила: “А у меня - перед вами”.
Лиля, конечно же, так не думала. Просто хотела, чтобы зарвавшаяся советская чиновница хоть раз на собственной шкуре почувствовала, каково это, когда ос-корбляют национальное достоинство. И цели своей достигла. Ильина измени-лась в лице: “Слушай меня внимательно, жидовская сучка. Обещаю, что ты не будешь играть ни на одной сколько-нибудь приличной сцене”. Катись со своим “красным” дипломом в сельский клуб”.
Надо отдать Ильиной должное, слово она сдержала. И начала с того, что запре-тила дирижеру Большого симфонического оркестра Гауку принять Леонарду в свой коллектив.
Перед выпускницей Московской Государственной Консерватории, лучшей скрипачкой курса Леонардой Бруштейн, захлопнулись все двери.













ЛЮДИ И НЕЛЮДИ
Хождение по мукам
Ильина не поленилась позвонить в отделы кадров всех музыкальных коллекти-вов, которые считала значимыми и строго-настрого запретила принимать на работу Леонарду Бруштейн. Дальше все шло по накатанной схеме. После прослушивания руководитель очередного ансамбля или оркестра рассыпался в комплиментах и лично отводил скрипачку к кадровику. Бесстрастный чиновник просил Лилю подождать за дверью, откуда доносились спорящие голоса. Когда руководитель выходил из отдела кадров, Леонарда по его растерянному лицу догадывалась: и здесь не судьба…
Помогла Лидия Яковлевна Керсон, бессменный концертмейстер Лили в классе Ямпольского. Во дворе кинотеатра “Центральный”* \*Находился на углу пл. Пушкина и Тверской ул.(ул. Горького) Здание снесено.\ была музыкальная школа, и Лидия Яковлевна уговорила директора взять Леонарду на временно освободившееся место педагога. Добрый директор как-то исхитрился обойти отдел кадров. А Лиле сказал: “Я понимаю, что разучивать с сопляками всяких там “Петушков” и “Во саду ли, в огороде” - не вашего уровня труд. И не буду против, если вы отдадите инициативу концертмейстеру, она знает нехитрый репертуар своих подопечных”.
Леонарда аккуратно приходила к началу уроков, и концертмейстер тут же вы-проваживала ее - погулять или в магазин за пирожками. Не обошлось без курье-за. На экзамене какой-то карапуз указал на номинального педагога пальцем: “Я не знаю эту тетеньку. Знаю только ту”. Палец переместился в направлении кон-цертмейстера. Директор школы с трудом замял инцидент.
Великолепная скрипачка стала, в сущности, объектом благотворительности. К счастью, продолжалось это недолго, на помощь пришел Марк Владимирович Мильман. Чтобы поддержать бывшую студентку, он привлек ее в качестве ил-люстратора к выступлениям различных ансамблей, чаще всего в Малом зале Консерватории.
Вскоре об этом узнал Свешников и запретил Мильману предоставлять Бру-штейн какую бы то ни было работу. Тогда Марк Владимирович предложил Лиле играть в концертах от Бюро пропаганды советской музыки свою сонату. Этому Свешников помешать не мог. А Лиля начала заниматься деятельностью, которая ей уготована на всю жизнь.

“Платон мне друг…”.
Ойстрах постоянно играл в концертах Дмитрия Кабалевского, а когда был занят или уезжал на гастроли, его замещали либо Виктор Пикайзен, либо Роза Файн. Но однажды случилось так, что Дмитрию Борисовичу предстояла длительная поездка по Сибири и Дальнему Востоку, а на Пикайзена и Файн у Давида Федоровича были другие виды. Подводить Кабалевского Ойстрах не хотел и решил, что Леонарда Бруштейн сможет достойно выступить с произведениями композитора. А потом все вернется на круги своя.
Леонарде предстояло за неделю выучить трехчастный скрипичный концерт и “Импровизацию” Кабалевского. Изголодавшись по настоящей работе, она горя-чо принялась за дело и вскоре сообщила автору, что может приступить к репе-тициям. Дмитрий Борисович, с которым Лиля раньше не была знакома, назна-чил встречу у себя дома. Они сыграли “Импровизацию” и приступили к концерту. Перед каждой частью автор подробно объяснял ее характер. Вторую часть он определил как бодрую пионерскую песню с динамичным темпом.
После репетиции Кабалевский сказал, что очень доволен скрипачкой и берет ее на гастроли. И тут Лиля спросила: “Нельзя ли сыграть вторую часть еще раз? Но только в моей интерпретации”.
Это был риск: вчерашняя студентка позволяет себе оспаривать трактовку про-изведения прославленного мэтра. Сейчас он стукнет кулаком по столу и укажет на дверь… Возможно, менее талантливый композитор так бы и сделал. Но Ка-балевский комплексом неполноценности не страдал. Он с интересом посмотрел на Лилю, снова сел за рояль и бодро заиграл вступление. “Помедленнее, пожа-луйста”. Дмитрий Борисович снизил темп. “Еще медленнее”. Так повторялось несколько раз. Когда нужный темп был найден, вступила Лилина скрипка. И простенькая мелодия превратилась в молитву, трепетной одухотворенностью напоминающую “Аве Марию”.
В кабинет вошла жена Кабалевского: “Митя, что вы только что играли?” - “Ты не поверишь, Ляля, - мой концерт”. - “Сыграйте еще раз…”
Выйдя из-за рояля, Кабалевский бросился к телефону, набрал номер Ойстраха: “Рад, что застал тебя. Хочу поблагодарить за Лилечку Бруштейн. И огорчить. Вторую часть концерта и “Импровизацию” она играет лучше, чем ты”. Леонарда замахала руками: “Вы поссорите меня с профессором!”
Кабалевский поднял вверх руку и торжественно произнес: “Платон мне друг, но истина дороже”.

Дальний Восток
В 1977 году вышла в свет книга Кабалевского: “Как рассказывать детям о музы-ке”. Вспоминая гастроли по Сибири и Дальнему Востоку, он написал: “Очень трудной, например, была большая поездка, которую я совершил в 1960 году с изумительным певцом С.Н. Шапошниковым и отличной скрипачкой Лилей Бруштейн… Перед тем как Шапошников пел “Сонеты Шекспира”, я рассказы-вал о Шекспире и о Маршаке, о нашей многолетней совместной работе с ним; перед скрипичной “Импровизацией” из кинофильма “Петербургская ночь” - о самом кинофильме, о его режиссере Рошале, об Ойстрахе, игравшем в фильме 30-х годов ту самую музыку, которую сейчас предстояло услышать в исполне-нии его ученицы Лили Бруштейн”.
Поездка была трудной даже для многоопытного Кабалевского. Тем более для Леонарды, впервые в жизни совершавшей столь далекое путешествие. Им предстояли концерты в Свердловске, Омске, Иркутске, Ангарске, Братске, Ха-баровске, Комсомольске-на-Амуре, Биробиджане, Уссурийске, Артеме и Влади-востоке. Допотопный самолетик "ЛИ-2" (скорость 220 километров в час) с мно-гочисленными посадками для дозаправки и отдыха экипажа несколько дней мужественно преодолевал огромное расстояние. Не менее мужественно пре-одолевала этот и другие полеты страдавшая морской болезнью Лиля. Во всех поездках концертную бригаду сопровождал личный администратор Дмитрия Борисовича Давид Персон - милый человек, отсидевший свое в тридцатые и затем реабилитированный. За годы лагерей он не утратил восторженной сенти-ментальности. После того как впервые услышал Лилину игру, постоянно смотрел на нее влюбленными глазами и старался во всем угождать. Вместе с шефом они опекали Леонарду и вообще редко расставались, даже обедали втроем в номере композитора. Номера у них всегда были лучшие - на гостиничную обслугу гораздо большее впечатление, чем творческие заслуги, производил статус депутата Верховного Совета СССР Кабалевского.
Начались гастроли в Иркутске. Так совпало, что в это же время там ждали Эй-зенхауэра. Президент США так и не прилетел, но переполох в городе был грандиозный. Аэропорт оцепили, и все рейсовые самолеты сажали на аэродроме ВВС. Спускаясь по веревочной лестнице (у военных не оказалось не только трапа, но и обычной стремянки), Кабалевский констатировал: "Подозреваю, что выбор между советским депутатом и американским президентом отцы города сделали не в пользу родной власти".
Леонарда оказалась плохим акробатом. С невероятным трудом преодолев расстояние от самолета до земли, она никак не решалась отпустить лестницу, изо всех сил вцепилась в нее руками, приспособленными для скрипки, а не цирковых упражнений. Разжимать пальцы пришлось Кабалевскому.

“Золушки” в бескозырках. Русское арго
По выходным дням Владивосток наводняли отпущенные в увольнение матросы. Рутина корабельной службы, вынужденная изоляция от женского общества толкали на целенаправленное использование нескольких часов свободы, и молодые ребята наметанным глазом примечали тоскующих разведенок, вдов и потерявших надежду на светлое будущее дурнушек. Леонарда с любопытством наблюдала, как на улицах и в парках стихийно возникали романы. И продолжались до того рокового часа, когда гудки кораблей требовательно призывали матросов вернуться в кубрики. Улицы города сотрясались от топота кованых ботинок, и Лиля вжималась в стены домов, давая дорогу спешащим на свои корабли парням в бескозырках. По причудливой аналогии эта сцена напомнила Леонарде трогательную героиню сказки Перро, которой об окончании “увольнения” напомнил мелодичный, совсем непохожий на суровые корабельные гудки бой дворцовых часов…
Однажды вечером, когда матросы разбежались по кораблям, Лиля обратила внимание на двух старшин. Судя по возрасту, были они сверхсрочниками, а потому возвращаться не торопились. Младшие командиры сидели на скамейке, о чем-то спорили и в выражениях не стеснялись. Сказать, что это был мат, значит, ничего не сказать. Это была артистическая импровизация высочайшего класса, по сравнению с которой неумелые ругательства интеллигентов звучали жалко и скучно. Зачарованная Лиля профессиональным слухом запоминала самые изощренные «каденции». Однако уйти, не освоив досконально эту “науку”, она не могла: когда еще представится такой случай? Скрипачка подошла к морякам и попросила преподать ей полный курс русского мата. Моряки неописуемо обрадовались…
В гостинице Леонарду ждал дежурный вопрос Кабалевского: “Где были, что делали?” - “Училась русскому арго” - скромно ответила Лиля. “Выкладывайте, чему научились”. - “Может, не надо?” - “Надо, обязательно надо. Хочу убедить-ся, что любознательная интеллигентная девушка не впустую тратила время”.
И Лиля выложила. Кабалевский - потомственный дворянин и человек с энцик-лопедическими познаниями - бился в истерике от восторга: “По сравнению с тем, что вы только что выдали, арго, которое я когда-либо слышал, - косноязы-чие плебея рядом с сонетами Петрарки!”



Трудный пассаж
Гастроли, между тем, продолжались. В каждом городе - аншлаг. Интерес к кон-цертам подогревала вышедшая на экраны кинохроника, рассказывающая о вы-ступлениях Кабалевского и Леонарды. Успех заслуженно делила с мэтром мо-лодая скрипачка. Когда они появлялись на сцене, по залу пробегало легкое оживление: рослый Кабалевский и маленькая Лиля смотрелись как популярные в свое время клоуны Пат и Паташон. Дмитрий Борисович с удовольствием по-дыгрывал публике, - прикладывал ко лбу ладонь козырьком и оглядывался по сторонам, делая вид, что никак не может найти свою солистку. Как-то после концерта маэстро пошутил: “Если наши макушки соединить прямой линией, получится диаграмма развития отечественной промышленности с 1913 года” (именно с этим годом спустя полвека большевики с гордостью продолжали сравнивать состояние страны).
В этой поездке Леонарда сделала для себя открытие: люди в провинции, как правило, мягче и доброжелательнее москвичей. Многие представители столич-ной музыкальной элиты нередко с высокомерием смотрели на гастролеров из глубинки. В самой же глубинке атмосфера была совершенно иная.
Когда после длительного перелета пришлось из аэропорта сразу ехать в город-скую филармонию на единственную перед концертом репетицию с местным оркестром, уставшая солистка никак не могла сосредоточиться, много раз безус-пешно пыталась сыграть трудный пассаж. Несмотря на старания Кабалевского успокоить партнершу, с каждым срывом у нее все больше сдавали нервы. И хотя музыканты терпеливо повторяли фрагмент с одной и той же цифры, скрипачке казалось, что в душе они посмеиваются над “столичной штучкой”. Как многие одаренные артисты, Леонарда была чрезвычайно мнительна.
И тут к отчаявшейся скрипачке подошел пожилой флейтист, отечески обнял за плечи и сказал: “Деточка, такое случается даже с самыми великими артистами. Сейчас ты соберешься, и все у нас получится”. И столько в этих словах было искреннего человеческого участия, что волнение мгновенно ушло. Руки обрели уверенность, а смычок будто сам по себе, легко, без напряжения извлекал из инструмента сложнейшие звуки.
Во время гастролей не только пополняется исполнительский опыт, это еще и прекрасная возможность познакомиться с местной экзотикой. После концерта на крейсере, флагмане Тихоокеанского флота, Леонарда была потрясена огром-ным кораблем. Однако экскурсия в машинное отделение чуть не закончилось плачевно: слабое сердце Лили начало сдавать в густой духоте, и сопровождав-ший ее помощник капитана еле успел вытащить девушку на палубу.

Новая квартира
После дальневосточных гастролей сотрудничество Дмитрия Кабалевского и Леонарды Бруштейн продолжилось. Их поездка в Донбасс творчески была столь же успешной. И, естественно, Лиля не упустила возможности спуститься на допотопном лифте в шахту.
Рассказы дочери не укладывались в представление Носона о концертирующих музыкантах. В сочиненной отцом модели гастролей было место торжественным приемам в городах, триумфальным концертам и всеобщему поклонению, но в эту модель никак не вписывались веревочные лестницы вместо трапа, чрево крейсера или шахта. А после того как Лилин брат Алик, убоявшись промыш-ленных подземных сооружений, перевелся из очень престижного Горного ин-ститута в Менделеевский, Носон еще больше зауважал дочь. Алик вообще не горел желанием покидать столицу. Вскоре, правда, уже без старшего брата, ко-торый к этому времени женился и жил отдельно, Бруштейны переехали в новую квартиру. Находилась она на Ленинском проспекте, в то время самой окраине города, зато рядом - большой лес и заброшенная усадьба Воронцовых. Носон был уже на пенсии, но оставался по просьбе коллег консультантом. Он запросто привозил домой документы с грифом “Совершенно секретно”. “Совершенную секретность” оберегал изнемогающий от безделья охранник. Роза жалела его и иногда отправляла погулять в лес.
Главным неудобством было отсутствие телефона. А поскольку после гастролей Кабалевский много выступал с Леонардой в Москве, администратору Бюро пропаганды советской музыки Лютикову приходилось забрасывать Лилю теле-граммами, извещающими о предстоящих концертах. Сначала - с Дмитрием Бо-рисовичем, потом и с другими композиторами, которых становилось все боль-ше. Желание сотрудничать с талантливой скрипачкой подкреплялось справед-ливым предположением: Кабалевский не станет привлекать к своим выступле-ниям плохого солиста.
Однажды Кабалевский пригласил Лилю играть свой концерт в сопровождении Большого симфонического оркестра. После репетиции Дмитрий Борисович обратился к оркестрантам: “Не понимаю, как вы могли отказать Леонарде Бру-штейн занять место хотя бы за пультом вторых скрипок? Не говоря уже о дос-тойном ее месте солиста…”
Оркестранты молчали. Они-то знали, что Дмитрий Борисович обратился не по адресу…
Многие коллеги-музыканты радовались, что в композиторской среде Ли-лина популярность растет. Но нашлись и завистники, распустившие слух, будто у молодой исполнительницы с Кабалевским роман. Когда сплетня дошла до Дмитрия Борисовича, он невозмутимо пожал плечами: “Такое предположение может мне только льстить”. Не обращала внимания на грязные слухи и жена Кабалевского Лариса Павловна. Она всегда благожелательно относилась к творческому союзу мужа и Лили.

Поступление во МХАТ
Пока Леонарда ездила с Кабалевским по Сибири и Дальнему Востоку, инспек-тор оркестра МХАТа Шлепаков занимался ее оформлением на работу. Этот престижный театр мог позволить себе брать в штат опальных специалистов без согласования с высшими инстанциями. Даже всемогущая Ильина остерегалась грубо вмешиваться в дела МХАТа - слишком много там было влиятельных лю-дей.
Рекомендовал Лилю профессор Московской консерватории Борис Владимиро-вич Беленький. Он сам много лет работал концертмейстером мхатовского орке-стра.
Величайшим автором руководимого Станиславским коллектива был Чехов. Именно герой Антона Павловича произносит классическую фразу, которая в переложении для МХАТа звучала бы так: "В театре все должно быть прекрасно - и пьесы, и актеры, и музыканты". Этому принципу в полной мере соответст-вовал оркестр МХАТа. Любой музыкальный театр, не говоря уже о драматиче-ском, мог гордиться таким оркестром. До Беленького его концертмейстерами (и одновременно концертмейстерами Большого симфонического оркестра) в раз-ное время были заслуженные артисты РСФСР М. Каревич и А. Берлин, а со-листами - народный артист Армении С. Асламазян (виолончелист знаменитого квартета "Комитас"), Заслуженный деятель искусств К. Мострас, лауреат пер-вой премии конкурса Маргариты Лонг Нелли Школьникова (в будущем заслу-женная артистка РСФСР), выдающиеся музыканты Гарлицкий и Бакланова. Так что Леонарда попала в более чем достойную компанию. Вдохновляла и сопричастность к творчеству целого созвездия великих драматических актеров.
И все же серьезные музыканты считали, что Леонарда Бруштейн заслуживает большего. А непосредственный Леонид Коган, узнав, где работает Лиля, удив-ленно вскинул брови: “Не слишком ли жирно для МХАТа?”
Тем не менее уготованный министерской чиновницей крест Леонарда понесет с высоко поднятой головой и будет с фанатическим упорством совершенствовать творческое мастерство. К тому же, нет худа без добра. Имея постоянное место работы, Лиля за стенами МХАТа сможет оставаться вольным художником и все свободное время отдавать сольной концертной деятельности, сотрудничая с самыми выдающимися музыкантами и композиторами.

Тиф
Впервые в составе МХАТа Леонарда заявила о себе как великолепной солистке в Киеве. На торжественном открытии гастролей в здании театра имени Леси Украинки скрипачка буквально заворожила до отказа заполнившую зал публику своим мастерством. Автор одной из рецензий написал: "Леонарда Бруштейн виртуозно сыграла "Романс" Глиэра".
Виртуозно исполнить можно сложную музыкальную пьесу. Но романс? И все-таки рецензент не преувеличил: в утонченной, глубоко личностной Лилиной трактовке романс прозвучал действительно виртуозно. Великие мхатовские ак-теры значительно переглядывались и показывали большой палец. Особенно ра-довался Лилиному успеху только что назначенный главный дирижер и заве-дующий музыкальной частью, народный артист Республики Петр Михайлович Славинский - выдающийся музыкант, много лет работавший в Большом театре сначала виолончелистом, затем дирижером. Во МХАТ он пришел с очень пре-стижной должности главного дирижера Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко. В Леонарде Бруштейн он видел равного себе партнера.
Перед самым отъездом из Киева Леонарда серьезно заболела. Опасаясь застрять в чужом городе, она попросила отправить ее в Москву самолетом. Во время полета артистке стало совсем плохо. Ртуть в термометре быстро дошла до отметки сорок градусов и поползла выше. Лиля то впадала в забытье, то снова приходила в сознание. Сидевший рядом военный как мог старался помочь ей. Но когда он предложил подержать скрипку, Леонарда отрицательно покачала головой и только сильнее прижала к себе инструмент.
В аэропорту ждали вызванная экипажем машина скорой помощи и родители. Они хорошо представляли себе, что такое больницы для рядовых граждан и на-стояли, чтобы дочь отвезли домой.
Участковый врач так и не смог поставить диагноз, и Роза Абрамовна через зна-комых пригласила другого. Опытный старец практиковал еще в Гражданскую. Он перевязал Лиле руку у плеча и когда выступили черные пятна, безапелляци-онно констатировал: “Сыпной тиф”. Пришлось положить Леонарду в Боткин-скую больницу.
Со времен войны “сыпняк” практически исчез, и врачи не помнили, как его ле-чить. Они поместили Лилю в отдельную палату - похожую на чулан комнатенку - прописали димедрол и забыли о ее существовании, благоразумно рассудив: "Выживет - хорошо, а нет - отправится на тот свет с другим диагнозом". (Эта традиция советской медицины особенно бурно расцветет спустя четверть века, после чернобыльской аварии.) Родители настойчиво просили объяснить, в каком состоянии дочь, но их бесцеремонно выпроваживали.
Вскоре Лиле удалось через нянечку передать записку. Из нее Роза Абрамовна узнала, что рядом с дочерью в каморку положили больную брюшным тифом.
В штате больниц работали в то время оказавшиеся не у дел врачи из расформи-рованных после массовой реабилитации концлагерей. Многие такие эскулапы относились к больным так же, как недавно - к “лагерной пыли”. Не исключено, что благодаря именно этому обстоятельству стало возможным чудовищное с медицинской точки зрения подселение, фактически означающее смертный приговор обеим больным.
Несмотря на преклонные годы, Носон Залманович устроил настоящее театра-лизованное представление. Он явился в больницу в сопровождении эскорта ин-ститутских охранников. Свирепыми взглядами исподлобья они очень напоми-нали неуправляемых во гневе начальников лагерей. Бывшие лекаря зоны при-вычно вытянулись по струнке, готовые выполнить любое приказание. Больную брюшным тифом немедленно перевели в другую палату, а Лилиным родителям разрешили передавать дочери все, что они пожелают, и Роза Абрамовна стала ежедневно приходить с полной кошелкой продуктов, заодно подкармливая бывшую соседку Лили.
Вопреки стараниям медицинского персонала, Леонарда пошла на поправку, и после двухмесячного "лечения" ее выписали со справкой, освобождающей от работы при первых признаках недомогания.
Через неделю после выписки в квартире Бруштейнов зазвонил установленный недавно телефон: Кабалевский просил Леонарду выступить в его концерте. Встретившись со скрипачкой, он пришел в ужас: "Что с вами?" Лиля рассказала о болезни и злоключениях в Боткинской больнице. Дмитрий Борисович взо-рвался: "Я этого так не оставлю. Напишите на имя депутата Кабалевского офи-циальную жалобу". Леонарда отказалась: одно воспоминание о пережитом кошмаре вызывало у нее тошноту, да и не любительница она была писать доно-сы. Вскоре, однако, до нее дошли слухи, что в Боткинской больнице сменили все руководство и часть персонала. Видимо, обладавший огромным влиянием Кабалевский все-таки принял меры...

“Раздвоение” Платона Кречета
В театре народный артист СССР Блинников готовил новый спектакль - “Платон Кречет”. Главная роль досталась молодому актеру Николаю Алексееву. Сцену, где его герой играет на скрипке, полностью отрепетировала Леонарда. Она добилась такой синхронности движений актера и звучащего за кулисами инструмента, что после прогона у директора МХАТа Солодовникова создалось впечатление, будто актер и сам прекрасно музицирует. За подтверждением догадки Солодовников обратился к скрипачке: “Понятно, что вторую часть концерта Венявского исполнили вы. Но упражнения Алексеев, конечно же, играл сам? Ведь он стоял лицом к залу”. Лиля рассмеялась: “Несколько занятий, и вы будете “играть” не хуже Алексеева”.
В спектакле “Милый лжец” великолепно проявил себя музыкальный дуэт - ком-позитор Кирилл Молчанов и Леонарда Бруштейн. Зная, что в театре есть вы-дающаяся скрипачка, Кирилл Владимирович написал все музыкальное сопро-вождение спектакля для скрипки и фортепиано. Партию рояля отлично испол-нял сам композитор. Но у него, помимо театра, была насыщенная творческая жизнь. Да и у Лили нередко спектакли в театре по времени совпадали с сольны-ми концертами, которым скрипачка, конечно же, отдавала предпочтение. Мол-чанов и Леонарда нашли простой выход - записали музыку на пленку. С этой записью спектакль обошел многие страны мира. И везде задавали один и тот же вопрос: “Кто играет музыку к пьесе?”
В «Милом лжеце» были заняты замечательные актеры Ангелина Степанова и Анатолий Кторов. Тем не менее зрители обратили внимание и на игру скрипач-ки. Такое в драматических театрах случается крайне редко. К сожалению, даже когда музыкальное сопровождение несет равную нагрузку с развитием сценического действия, имена музыкантов обычно не упоминаются в программах. А в титрах кинофильмов указывают только композитора. Например, зрители фильма “Петербургская ночь” не знали, что звучащую в нем “Импровизацию” Кабалевского играет гениальный Давид Ойстрах.
Отношение к музыкальному сопровождению как к чему-то второстепенному нет-нет да и мелькнет в пренебрежительной реплике интеллектуально ущербно-го спеца: “На задний стол, к музыкантам”. Хотя сегодня многие режиссеры те-атра и кино по достоинству оценили значение музыки в спектакле или фильме. Феллини, как известно, заказывал музыку для своих шедевров композитору Ни-но Рота, который по праву делил славу с великим мастером.

Конец богадельни
Успех творческого союза Лили и Молчанова стал еще масштабнее, когда по “Милому лжецу” создали телевизионную версию и радиоспектакль. Мхатовский оркестр отнесся к этим событиям по-разному. Люди поистине талантливые радовались успеху коллеги. Но были и другие - теряющие квалификацию старики, профессиональная немощь которых становилась очевидной на фоне виртуозного мастерства скрипачки. Поводом для бунта стало требование композитора, режиссера и главных действующих лиц спектакля поручить запись музыки второму концертмейстеру Бруштейн. По статусу проводить запись должен первый концертмейстер, но играл он намного хуже Леонарды. Чтобы сохранить лицо, престарелый музыкант подал заявление об уходе, и Славинский с удовольствием его подписал: ему надоело несоответствие в распределении обязанностей.
Остальные старики восприняли происшедшее как недобрый сигнал и грудью стали на защиту уволенного. А неприязнь к Бруштейн усугублялась ее растущим авторитетом у ведущих актеров МХАТа - Степановой, Грибова, Массальского. Анатолий Кторов, чей авторитет в театре был непререкаем, великий актер и очень отзывчивый человек, но слишком гордый ( десять лет не получая роли, ни разу не вступился за себя), часто подходил к оркестру и, обращаясь к Лиле, с пафосом спрашивал: “Вас никто не обижает? Если обидят, скажите мне”. Но Леонарда тоже была горда и за защитой к Анатолию Петровичу не бегала. Она вообще была далека от внутрицеховых разборок, и удар принял на себя Славинский. Это стоило ему первого инфаркта.
В последнем акте интриги подстрекаемый стариками инспектор оркестра - тру-бач Чумов - положил перед Леонардой чистый лист бумаги: “Вы всем не нрави-тесь. Напишите заявление об увольнении по собственному желанию”. Лиля от-ветила: “Пускай уходят те, кому я не нравлюсь. Есть еще вопросы?” Вопросов не было. А спор решило вскоре руководство МХАТа, избавившись от никчем-ных музыкантов.

“Музыкантам ничего не давайте”
В музыкальное оформление “Трех сестер” входил вальс Китлера “Ожидание” в исполнении Леонарды. Как-то Алексей Грибов сказал ей: “Ваша игра создает в финале неповторимый чеховский аромат. Она глубоко вдохновляет меня перед выходом на сцену. Пока вы играете этот вальс, спектакль обречен на успех, не-смотря на любые актерские замены”.
“Три сестры” с триумфом обошли всю Европу. Корифеи МХАТа настояли, что-бы Лилина скрипка звучала не в записи, а только “живьем”. Лишь однажды, когда отдел кадров не выпустил Леонарду на гастроли в Грецию, пришлось пригласить местного скрипача. Играл он беспомощно. В конце четвертого акта актриса Юрьева, исполнявшая роль Ольги, должна была приказать няне заплатить что-нибудь музыкантам. Вместо этого Юрьева сказала: “Ничего не давайте этим музыкантам, они играли ужасно”. За кулисами реплике беззвучно аплодировали. Впрочем, гонорар, полученный горе-солистом, превышал сумму, которую заплатили самому именитому артисту театра за всю поездку в страну Одиссея.
Прекрасные отношения сложились у Леонарды с народной артисткой СССР Зуевой. Реликт и домовой театра, Анастасия Платоновна истово следовала тра-дициям Станиславского. (Константин Сергеевич в незапамятные годы юности Зуевой говорил про нее: “Настенька - это олицетворение моей системы”.) МХАТ по ее мнению выродился, порядка в нем нет, а все творческие поиски обречены на неудачу, ибо что еще можно придумать нового после Станислав-ского? Даже Ефремов побаивался Зуевой, и вне репетиций старался встречаться с ней как можно реже. А молодые актеры, которых Анастасия Платоновна счи-тала своим долгом поучать, при ее появлении разбегались.
И только к Леонарде Зуева относилась с симпатией и полным доверием. Тем более, что Лиля была “из другого цеха”, и делить с ней было нечего. На гастро-лях Анастасия Платоновна соглашалась жить в гостиничном номере только с Леонардой: “Остальные непременно что-нибудь у меня сопрут”. Переубедить ее было невозможно.
Хорошо знавшие Зуеву считали ее хоть и ворчливой, но в глубине души доброй старухой. Встречаясь с Лилей, она непременно спрашивала: “Как живешь, девчонка?”, всегда и везде поддерживала ее.
Постепенно с великими актерами МХАТа у Леонарды сложились самые уважи-тельные партнерские отношения. Люди этого уровня прежде всего уважают друг в друге профессионализм и преданность делу, которому служат. Но если в их среду проникала бездарность, они инстинктивно отторгали ее, как чужерод-ное тело.
Лиля к бесталанным актерам, до конца дней обреченным на мелкие роли, отно-силась сочувственно. Влюбленные в театр, они не мыслили для себя иной дея-тельности, однако искры Божьей в них не было. Но глаза Леонарды светились презрением, если кто-нибудь из таких актеров начинал мнить о себе как о неза-служенно обойденном солидными ролями и претендовать на большее, чем спо-собен. Что и послужило причиной некоторых театральных конфликтов. Неда-ром мудрый Носон говорил дочери: “Прячь глаза, они выдают твое истинное отношение к человеку, а это далеко не всем нравится”.

Торжество пролетарского героя
В конце шестидесятых Леонарде сделали неожиданное предложение - препода-вать в Школе-студии МХАТ общее музыкальное образование. К преподаватель-ской деятельности Лиля никогда не стремилась. Но есть общая закономерность: интеллектуалы с удовольствием делятся знаниями. И Леонарда решила: “А по-чему бы не попробовать?”
На показательную лекцию пришли все профессора Школы-студии во главе с ректором Вениамином Захаровичем Радомысленским. Богатство материала и изящная стилистика речи захватывали слушателей не меньше, чем сольные концерты скрипачки. И неудивительно, что многие преподаватели стали часто захаживать на лекции нового коллеги. А студенты, по большей части ровесники Леонарды, были буквально очарованы ею. Пиетет к любимому наставнику они сохранили и в будущем, когда стали ведущими актерами театра, горой вставали на ее защиту в самых сложных ситуациях, добиваясь справедливости в месткоме или парткоме - организациях, где сама Лиля появлялась лишь в случаях крайней необходимости.
Радомысленский гордился Лилей, ставил в пример другим преподавателям ее профессионализм и особенно подчеркивал интеллигентность. Это качество уходило из прославленной студии под напором идеологического хамства. Однажды Леонарда с изумлением наблюдала, как на вступительных экзаменах комиссия браковала одаренных абитуриентов, отдавая предпочтение далеко не лучшим. И при случае скрипачка задала Вениамину Захаровичу наивный вопрос о странном, на ее взгляд, принципе отбора в Школу-студию. Радомысленский вздохнул: “Что делать, приходится следовать установке ЦК на “пролетарского героя”. Вот и принимаем не талантливых и интеллигентных, а тех, кто подходит по фактуре на роли героя-рабочего и героя-колхозника”.
На одном из заседаний худсовета Массальский мрачно констатировал, что со сцены уходит “фрачный” актер: “Пролетарская поросль не умеет носить фрак, а значит в репертуаре скоро не будет места спектаклям по пьесам Шоу и Вильям-са, да и многих других драматургов”.
Тем не менее установку ЦК приходилось выполнять: кто такие Шоу и Вильямс для чиновников, которые привыкли смотреть на мир сквозь прогнившую идео-логическую портянку?

Кое-что о домашней птице
Великий артист - человек с очень сложным и часто неуживчивым характером. Как-то после лекции в Школе-студии Леонарда беседовала со студентами и вдруг услышала голос Тарасовой. Повернувшись к Лиле, Алла Константиновна, похохатывая, язвительно произнесла: “Какие цыплята преподают нынче у нас!” “Лучше быть цыпленком, чем старой курицей” - ответила Леонарда. Это была спонтанная реакция на обиду, у молодой скрипачки и мысли не было оскорбить Тарасову. Но на Лилину беду студенты рассмеялись. Алла Константиновна густо побагровела и разразилась истерикой.
Радомысленский вызвал Леонарду: “Как вы могли сказать такое народной арти-стке, вы, интеллигентный, сторонящийся театральных интриг человек?” Лиля объяснила ситуацию и добавила: “Мне и так нелегко сохранять дистанцию ме-жду собой и студентами-ровесниками. И я еще не знаю, как отзовется неумест-ная, мягко говоря, реплика на моих взаимоотношениях с аудиторией”. Вениа-мин Захарович смягчился: “Очевидно, вы правы. В конце концов, Тарасова сама виновата. И все- таки впредь старайтесь быть осторожнее: театр - не пансион благородных девиц. Скорее - серпентарий…” И неожиданно, без всякого перехода, предложил: “Почему бы вам не защитить кандидатскую диссертацию?”
Такой поворот беседы застал Леонарду врасплох, и она опрометчиво согласи-лась.

Кое-что о званиях
Спустя какое-то время Лиля легко сдала кандидатский минимум. А сдав, опом-нилась: «Зачем мне это?» Теоретические изыскания на тему “Музыка в театре” ее не привлекали. Ведь не напишут в афише, что исполнитель - кандидат искус-ствоведения. Другое дело - звание заслуженного или народного артиста перед именем солиста, которое воспринимается публикой как знак качества. Хотя са-ма по себе внедренная номенклатурой кастовость в искусстве - явление уродли-вое. Энрике Карузо звание народного артиста Италии не прибавило бы славы, так же как Иегуди Менухину - Народного артиста Великобритании. Но в СССР без звания нельзя было рассчитывать на престижную сцену и сносное вознагра-ждение творческого труда. А главное - искаженное сознание большинства со-ветских людей с готовностью соглашалось с мнением начальников искусства, и не считаться с этим было нельзя. Хотя случалось, что заслуженными и народ-ными назначали не столько за творческие заслуги, сколько за преданность ре-жиму и активное стукачество. Или за деятельность, имеющую лишь косвенное отношение к званию. Так, отличный спортивный комментатор, но очень скром-но проявивший себя как сценический актер Николай Озеров стал народным раньше, чем гениальный Иннокентий Смоктуновский.
В 1968 году, в связи с семидесятилетием МХАТа, дирекция театра предложила внести имя Леонарды Бруштейн в список кандидатов на присвоение звания за-служенной артистки РСФСР. И, посовещавшись с отцом, она решила отказаться от научной карьеры.
Отца Лиля называла “мозговым центром” и прибегала к его советам в любых сложных ситуациях. Она подробно объясняла суть дела, и Носон Залманович с точностью компьютера перебирал варианты и находил оптимальный. Обычно советы отца совпадали с выводами острого ума Леонарды. Многие не предполагали в хрупкой женщине способности принимать быстрые и разумные решения, которые в сочетании с женским обаянием приводили к эффективным результатам. Но лишь в тех случаях, когда Лиля имела дело с интеллектуально и нравственно достойными оппонентами. Преодолеть косность мышления ортодоксов, считающих, что женщина может чего-то добиться исключительно с помощью интриг и банальных романов с нужными людьми, было невозможно.

Родственные души
Начальник отдела кадров МХАТа Виктор Устименко сыграл роковую роль в жизни многих талантливых людей. И хотя после ХХ съезда партии лучшие вре-мена для него прошли, в душе Виктор Иванович не изменился. Когда Леонарда принесла ему письма в поддержку присвоения скрипачке звания заслуженной артистки РСФСР, под которыми стояли подписи Дмитрия Кабалевского, Арама Хачатуряна, Тихона Хренникова и Никиты Богословского, кадровик помрачнел. Видимо, пожалел, что так и не сумел (или не успел) рассовать этих композиторов по лагерям. Писали бы они теперь не рекомендации, а прошения о назначении пенсии с учетом проведенных в заключении лет. Жаль, что симпатичная евреечка была тогда слишком молода, а то бы ублажала начальника лагеря своими женскими прелестями… Эта мысль породила другую, высказанную вслух: “Как вам удалось так легко заручиться поддержкой выдающихся композиторов?” Сальная улыбка красноречиво говорила, что имел в виду кадровик. “Я умею играть на скрипке, - ответила Леонарда. - Для выдающихся композиторов этого достаточно”.
Однако такой ответ явно не устраивал Устименко. Не мог он себе представить, что симпатичная молодка, да еще с неполноценным “пятым пунктом”, может сделать артистическую карьеру, не замаравшись. Опытный чиновник знал толь-ко два пути - согласие работать на “органы” или “женский вариант”. И кадровик начал действовать.
Он натравил на Лилю всех стукачей в оркестре, которые с его подачи распро-страняли небылицы о скрипачке, плели вокруг нее интриги. Поучаствовал в этой травле и Юрий Леонидов. В отличие от отца - известного артиста театра и кино Леонида Леонидова - Юрий был посредственным актером, зато обладал недюжинным талантом интригана, заседал во всех общественных организациях МХАТа и провоцировал самые грязные театральные междоусобицы. Он любил, чтобы его боялись и не выносил людей независимых. Как председатель местко-ма профсоюза Юрий Леонидов в паре с Устименко разыграл бесхитростный сценарий. На заседание местного комитета они пригласили, в основном, вспо-могательный персонал театра – вахтеров, уборщиц, гардеробщиков – и огласили документ, без которого заседание просто теряло смысл. Вот его полный текст.
“28 мая 1973 года. В ПРЕЗИДИУМ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА РСФСР
Секретариат правления Союза композиторов СССР горячо поддерживает хода-тайство Московского Академического Художественного театра им. Горького о присвоении почетного звания Заслуженной артистки РСФСР солистке оркестра МХАТ, скрипачке Бруштейн Леонарде Носоновне, работающей в театре с 1960 года.
Советские композиторы хорошо знают и высоко ценят отличного музыканта, блестящего исполнителя Л. Бруштейн. Помимо своей работы в театре, Л. Н. Бруштейн постоянно участвует в открытых концертах из произведений совет-ских композиторов. Она выступает в авторских встречах со слушателями мно-гих советских композиторов, в их числе таких выдающихся, как А. Хачатурян и Д. Кабалевский. В обширном репертуаре Л. Н. Бруштейн произведения совет-ских авторов занимают основное место.
Секретариат выражает уверенность в том, что своей отличной работой в оркестре театра и неустанной пропагандой советской музыки Л. Н. Бруштейн заслужила присвоения ей высокого звания заслуженной артистки РСФСР.
Первый секретарь правления Союза композиторов СССР Т. Хренников.”
Дальнейшее напоминало театр абсурда. С места поднялся вахтер и под одобри-тельный гул Шариковых заявил: “Мало ли что думают о Бруштейн Хренников, Хачатурян и Кабалевский. А я вот не знаю, как она играет и потому настаиваю на отводе ее кандидатуры”. Фамилию скрипачки вахтер произнес нарочито кар-тавя. Ему не пришлось долго “настаивать” - заранее сориентированная стая бе-зоговорочно поддержала предложение. А тем немногим, кто пытался опроверг-нуть эту чепуху, беззастенчиво затыкали рот.
Классический советский прием - выдавать неправедные акции за “глас народа” -еще несколько раз срабатывал против Леонарды: много лет ей отказывали в присвоении звания все те же вахтеры, уборщицы и гардеробщики театра.* \* В пятидесятые годы на роль “обличителя” медицинских светил, объявленных “врачами-вредителями”, назначили ничем не примечательного рядового эскула-па Тимашук. Позднее такую же роль отводили “представителям трудящихся”, которые клеймили в печати Б. Пастернака и А. Солженицына, не читая их про-изведений.\
Хренникову такие методы были хорошо знакомы, а потому он ежегодно про-должал ходатайствовать о присвоении Бруштейн почетного звания. Лишь одна-жды - и то ненадолго - в нем возобладал советский чиновник. В телефонном разговоре Леонарда возмутилась творимыми с ней безобразиями. Неожиданно Тихон Николаевич вскипел: “Что вы плачетесь? Вам что, кушать нечего? Вы музицируйте, музицируйте!” И Лиля не выдержала: “Ешьте и музицируйте, му-зицируйте и ешьте… не хочу быть рабом!” После гнетущей паузы в трубке по-слышался мягкий голос: “Успокойтесь, Лилечка. Мы все для вас сделаем”.
Свое слово Хренников сдержал. А обид он никогда не помнил.
Между тем Устименко как мог продолжал вредить Леонарде. Ей это в конце концов надоело, и она разыграла превосходную мизансцену.
В кабинете начальника отдела кадров висел большой портрет Сталина. Мельком взглянув на него, Лиля небрежно сказала: “В жизни он был немножко другой”. Устименко насторожился: “Вы что, лично встречались с товарищем Сталиным?” “Встречались. Ели хурму, пели дуэтом “Сулико”. Устименко вскочил со стула, вытянулся в струнку, сложил руки по швам и, не шелохнувшись, благоговейно выслушал давнюю историю. В состоянии, близком к ступору, деревянным голосом отчеканил: “Что же вы раньше этого не рассказывали?” Потом размяк, приложился к ручке и, осторожно ступая, проводил “родственную душу” до дверей.
Лиля побежала в туалет: ее тошнило…

Не нужен мне берег канадский…
Эффект от мизансцены превзошел все ожидания. Через несколько дней все тра-вившие Лилю интриганы, ревностные стукачи из гвардии Устименко, дружно подали заявление об уходе из театра. Такая покорная дисциплинированность потрясла даже людей, приветствовавших этот беспрецедентный исход. Встре-тив Леонарду в коридоре, директор МХАТа Ушаков спросил: “Что ты сделала с Устименко? Он везде превозносит тебя до небес”. Лиля невозмутимо пожала плечами: “Осознал, что был не прав, раскаялся”.
Директор не поверил. Он прекрасно помнил, как совсем недавно скрипачка и кадровик бурно выясняли отношения. Дело в том, что кто-то из “гвардейцев” Устименко настучал, будто у Бруштейн имеется вызов на постоянное место жи-тельства в Израиль. Это был лучший способ воспрепятствовать выезду еврея за границу.
Ушаков вызвал Леонарду в свой кабинет, где уже сидел Устименко. Вкрадчиво улыбаясь, начальник отдела кадров спросил: “На историческую родину потяну-ло?” Лиля потребовала подробностей. “Какие еще подробности?! - рявкнул кад-ровик. - Лучше покажите вызов в Израиль! Как я понимаю, вас там уже ждут”. - “Никто меня там не ждет. А вот вас ждут в Канаде. Уже получили вызов?” - “Почему в Канаде?” - опешил Устименко. - “А там большая украинская диаспо-ра”. - “Какая Канада, что вы несете?! И потом - русский я по паспорту, понимаете?! Русский!” Наследник Сталина разве что не топал ногами.
Ушаков с интересом наблюдал эту сцену. Потом протянул скрипачке лист бумаги и продиктовал текст: “Я, нижеподписавшаяся Леонарда Бруштейн, ни сейчас, ни в будущем не собираюсь навсегда уезжать из СССР и менять советское гражданство. Число и подпись”.
Ушаков небрежно бросил бумагу в ящик письменного стола: “Это твой пропуск в загранкомандировки”.

Козловский
Трубач Михаил Шлепаков очень помог Леонарде при зачислении во МХАТ и дал ей много ценных советов. В том числе - никогда не отказываться играть при прощании коллектива с ушедшим в лучший мир коллегой. "На панихидах все внимательно слушают музыку, и вашу великолепную игру обязательно оценят" - внушал практичный трубач.
И действительно, проникновенное исполнение скрипачкой "Аве Марии" Шу-берта или "Вокализа" Рахманинова трогало даже самые черствые сердца. Лео-нарду все чаще приглашали на ответственные панихиды. Когда в начале семи-десятых уходили из жизни великих мхатовцы - Кедров, Ливанов, Тарасова, Ра-евский, панихиды устраивали на высоком правительственном уровне. Пригла-шали всю музыкальную элиту - Рихтера, Ростроповича, Козловского, оркест-рантов и солистов Большого театра, многих других выдающихся мастеров, в том числе Бруштейн.
С Рихтером и Ростроповичем Леонарда была знакома давно, а с Козловским подружилась позднее, на юбилее МХАТа. Голос Ивана Семеновича и Лилина скрипка великолепно дополняли друг друга и имели потрясающий успех. Репетиции проходили в квартире Козловского, всегда заваленной цветами и фруктами. Готовились очень тщательно, доводя до совершенства не только музыкальные произведения, но даже поклоны и вставание знаменитого тенора на одно колено перед Лилей в благодарственном порыве.
А после репетиции был обязательный обед с обязательной задушевной беседой.
О Козловском, как и о всякой знаменитости, ходило много слухов, в том числе о его якобы взбалмошном характере. На самом деле это была свойственная на-стоящему профессионалу нетерпимость к халтуре и распущенности. Однажды за кулисами ЦДРИ Лиля тщательно отшлифовывала слаженность и чистоту зву-чания квартета, которому предстояло сопровождать исполнение Козловским "коронного" романса "Я встретил вас". Скрипачка так увлеклась, что не замети-ла появления Ивана Семеновича. Он с восхищением наблюдал, как Леонарда работает с квартетом и в конце репетиции с расстановкой, по слогам произнес: "Мо-ло-дец!" Он давно уже понял, что отношением к профессии скрипачка по-хожа на него самого.
Как-то Леонарда под руку с мужем* /* В 1975 году Леонарда Бруштейн вышла замуж за скрипача Андрея Костина/ шла по двору Дома композиторов. На-встречу - Козловский. Несмотря на жаркий летний день, его драгоценное горло было укутано теплым шарфом. Иван Семенович нежно обнял Лилю и, указывая глазами на спутника, спросил на ушко: "Кто это?" - "Муж". - "Ничего, пусть поревнует" - так же тихо прошелестел певец и еще крепче прижал скрипачку к груди.
Козловский был одним из очень немногих, к кому Сталин относился с искрен-ней сердечностью. На одном из правительственных концертов в Большом теат-ре, после выступления великого тенора, публика неистовствовала и требовала, чтобы он пел еще. С мест выкрикивали названия любимых арий и романсов. И вдруг, как по команде, все стихли. Из-за портьеры директорской ложи выглянул вождь и медленно произнес: "Иван Семенович споет то, что сам захочэт. А захочэт он, я думаю, арию Ленского".
Отправляясь к Сталину на прием, Козловский брал списки нуждающихся в жилплощади артистов Большого театра, и Иосиф Виссарионович неизменно их подписывал. Вскоре артисты получали вожделенные квартиры. А когда раз-венчали культ личности, коллеги "отблагодарили" певца, в зените славы и творческих сил отправив на пенсию. В разное время та же участь постигла Плисецкую, Васильева, Максимову и некоторых других корифеев оперы и балета. Такая уж традиция сложилась в коллективе всемирно известного театра...

Ростропович
В начале семидесятых Носону Залмановичу удалось прочитать запрещенный "Архипелаг Гулаг". Книга потрясла его, и он другими глазами стал смотреть на трагически сложившуюся карьеру любимой дочери. И - более того - склонял ее к диссидентской правозащитной деятельности. Но мудрая дочь решила по-другому: "При моем здоровье и благодаря чиновникам, отсутствии широкой известности в СССР и на Западе, КГБ ничего не стоит со мной расправиться. Я отомщу режиму иначе - получу все, чего так яростно пытаются лишить меня его холуи и буду как кость торчать в их поганых глотках". - "Тогда было бы хоро-шо, если бы тебя поддержал Ростропович". - "У него на даче живет и
работает Солженицын, поддержка опального музыканта принесет только вред". - “Знаю. - ответил отец. - Поэтому и настаиваю. Рекомендация всемирно из-вестного виолончелиста и правозащитника принципиально важна именно теперь".
Так всегда чуравшийся политики Носон Залманович на склоне лет поддался влиянию романа Солженицына. Не зря руководство партии ненавидело и боя-лось великого писателя.
В консерваторском классе Ростроповича окружали ученики, поклонники и ге-бешники.
Леонарда вспомнила встречу с Мстиславом Леопольдовичем несколько лет на-зад в Клайпеде. Виолончелист чуть ли не с листа играл на открытой летней площадке труднейший концерт Мийо. Порыв ветра смел с пюпитра ноты, но Ростропович невозмутимо продолжал, импровизируя на тему композитора. А когда скрипачи подобрали разлетевшиеся листы, оркестр как ни в чем не быва-ло закончил произведение бравурным финалом. Дирижировал легендарный Геннадий Рождественский - новый руководитель Большого симфонического оркестра. Того самого, в который стараниями министерства Леонарду по окончании Консерватории не приняли.
Ростропович увидел Лилю в первом ряду зрителей и после концерта подошел к ней: "Хочешь я поговорю с Геной, чтобы взял тебя в свой оркестр? Он мне не откажет". - "Спасибо, но я буду пробиваться сама. Как солистка". - "В наших условиях быть солистом очень трудно. Тем не менее, успехов тебе". И они дружески расстались.
И вот теперь - встреча в Консерватории. Мстислав Леопольдович оставил шумную компанию, подошел к Лиле и сразу спросил: "Чем могу помочь?" Лео-нарда сказала, что ее выдвигают на присвоение звания заслуженной артистки РСФСР. "Ели считаете, что я достойна, поддержите меня". «Ты достойна боль-шего, но боюсь, моя поддержка окажет тебе медвежью услугу». И пророчески добавил: "Хотя лет через двадцать, когда я въеду в эту страну на белом "Мерсе-десе", моя рекомендация будет бесценной". Ростропович взял лист бумаги и написал:
"Директору Моск. Худ. театра К.А. Ушакову.
Знаю Леонарду Бруштейн много лет по ее выступлениям, сначала - как студент-ки, а затем и как артистки. Обладая исключительным по красоте и наполненно-сти звуком, блестящей техникой и незаурядным артистизмом, Л. Бруштейн, как я думаю, является украшением музыкальной части вашего театра. Всяче-ское поощрение этой замечательной артистки безусловно окрылит ее и поможет дальнейшему творческому росту.
Мстислав Ростропович. 1973 год".
Ровно через двадцать лет, в 1993, этот документ сыграл важную роль при присвоении Бруштейн следующего звания - народной артистки России. И словно дурной сон вспоминалось, как в далеком семьдесят третьем Ростропович писал свою рекомендацию, став спиной к гебешникам. А они, изнемогая от любопытства, все норовили заглянуть через плечо музыканта. И наконец не выдержали: "Что это вы там пишете?" "Квартиру помогаю человеку получить, понимаете? Ква-рти-ру..."

Шверубович и другие
Конечно же, Леонарда с самого начала не собиралась воспользоваться рекомен-дацией Ростроповича. А предполагать, что она пригодится через двадцать лет, было бы нелепо. Обращение к великому музыканту стало своеобразным выра-жением солидарности с его политической позицией, ведь многие коллеги, обе-регая собственный покой, с известных пор предпочитали не общаться с Мсти-славом Леопольдовичем. К тому же не в правилах Леонарды было подставлять под удар третьих лиц. Ведь одно только знакомство с этой рекомендацией косвенно связывало директора театра Ушакова со скандально известным диссидентом, и в случае чего, карьеру Константина Алексеевича не спас бы даже могущественный шурин - член Политбюро и "хозяин Москвы" Гришин. Воистину: меньше знаешь - крепче спишь... Особенно руководя театром, который числился лицом советской культуры, а значит был предельно идеологизирован.
Очень важное значение придавалось такому принципу: фамилии ведущих ар-тистов, участвующих в спектаклях по русской и советской классике, не долж-ны огорчать национальное самосознание основной массы советских зрителей. Начало этой традиции положил еще Станиславский. Он предложил претендо-вавшему на работу во МХАТе гениальному Шверубовичу сменить фамилию. Василий Иванович задумался и, согласно легенде, посмотрел в окно. На улице сильный ветер качал деревья. И артист сказал: "Буду Качаловым".
Племяннику Качалова разрешили остаться Шверубовичем: его фамилия в афи-шах спектаклей не значилась. Бывшего белого офицера, благодаря заступниче-ству знаменитого дяди, по окончании лагерного срока больше не трогали и даже позволили этому блестяще образованному человеку преподавать в Школе-студии МХАТа.
В начале Великой Отечественной войны прекрасному актеру фон Гёзе грози-ла депортация из Москвы. Спасло его заступничество театра, а главное – Ста-лина, которому нравился этот артист. Но фон Гёзе пришлось стать Станицы-ным.
Полунемке, полуфранцуженке Шульц, несмотря на талант, искрометный тем-перамент и неповторимое обаяние, трудно было бороться во МХАТе за роли, а тем более соперничать с великой Аллой Тарасовой. Жизнь Шульц значительно упростилась, когда она взяла фамилию “Андровская”.
Актер Зяма Тобольцев много лет “тянул” лагерный срок по совершенно абсурд-ному делу. Позарившись на его комнату, сосед по квартире настучал в органы, что племянник Зямы - школьник - состоит в антисоветской террористической организации. Племянника, естественно, расстреляли, дядю отправили осваи-вать Восточную Сибирь, а сосед благополучно занял освободившуюся в “ком-муналке” жилплощадь.
После лагеря актеру невероятно повезло: его приняли во МХАТ, но заставили сменить фамилию. В память о городе, близ которого он ударным трудом при-ближал светлое будущее родного Отечества, Зяма Цильман превратился в То-больцева.
Была во всем этом великая сермяжная справедливость. Ибо какое сердце истин-ного “патриота” не загорится праведным гневом, если он прочитает в афише, что, скажем, в пьесе Островского роли обитающих в патриархальной глубинке купцов, приказчиков, их жен и дочерей играют Шверубович, фон Гёзе, Шульц и Цильман?

Прощальное “Соло…”
В 1972 году главным режиссером МХАТа стал Олег Ефремов, который привел с собой из “Современника” команду талантливых актеров, уже прославившихся театральными и киноролями. Старые мхатовцы свою славу заслужили главным образом на театральных подмостках, поскольку в кино снимались сравнительно нечасто - в прежнем МХАТе это не поощрялось. У новых актеров был иной менталитет. В отличие от них, коренные мхатовцы плохо вписывались в худо-жественную концепцию Ефремова, и гуманный Олег Николаевич создал специально для “стариков” что-то вроде роскошной резервации - спектакль “Соло для часов с боем”. В спектакле были заняты прославленные актеры - Андровская, Грибов, Станицын, Яншин. Чувствуя приближение собственного конца, они с бесподобной проникновенностью играли его на сцене. Андровская под Лилину скрипку танцевала свой знаменитый “Чардаш”, после которого умирала.
Постепенно великие актеры уходили и из реальной жизни, и в конце концов “Соло…” осталось без персонажей.
Последним покинул этот мир Алексей Грибов. На гастролях в Ленинграде, во время исполнения роли Чебутыкина в чеховских “Трех сестрах”. Обладавший отличной дикцией Алексей Николаевич вдруг стал произносить слова на сцене невнятно, заплетающимся, как у пьяного языком. У него начался обширный ин-сульт. Однако Грибов нашел в себе силы доиграть до конца последний в жизни спектакль.





ЗАРУБЕЖНЫЕ ГАСТРОЛИ

Джем-сешн в венгерском ресторане
В середине шестидесятых у Леонарды возникла возможность поехать по линии Союза композиторов в Венгрию на крупнейший международный фестиваль Зольтана Кодая, где собирались исполнители разных стран и совместно музицировали. Однако служебную командировку надо было прежде заслужить примерным поведением в туристической поездке. К счастью, в ВТО оказалась “горящая” путевка в ту же Венгрию.
Группа состояла из жителей Якутии, которые ходили по Будапешту, как при-мерные детсадовцы - парами, взявшись за руки. Белыми воронами в этой ком-пании были актеры - супружеская пара из театра имени Маяковского и примк-нувшая к ним Лиля. Поселили туристов в великолепной гостинице в центре города.
Однажды после официальных мероприятий группу повели в очень солидный ресторан, который располагался на первом этаже гостиницы. Там Леонарду ждал настоящий сюрприз - цыганский ансамбль с солистом-скрипачом. Нерав-нодушная к цыганскому искусству Лиля с удовольствием слушала коллегу, ко-торый оказался настоящим профессионалом. Кто-то успел тайком показать ему Леонарду и шепнуть, что это советская скрипачка.
В разгар концерта солист спустился в зал и прямиком направился к столику, за которым сидела ничего не подозревавшая Лиля. Положив на ее плечо головку скрипки, музыкант затянул томительно страстную мелодию и взглядом пригла-шал на сцену - помериться мастерством. Леонарда не заставила долго упраши-вать себя и решительно поднялась на эстраду. Солист с поклоном вручил ей свою скрипку.
Впервые оказаться за границей и играть в переполненном ресторане, да еще на незнакомом инструменте - ситуация для академического музыканта экстраорди-нарная. Зал замер. Оркестранты в ожидании впились в маленькую женщину взглядом. Хозяином положения был теперь чембалист, от него зависело, на-сколько удачно подхватят коллеги нового солиста. Лиля не спеша настроила скрипку, натянула смычок, протерла платком подбородник и заиграла “Цыган-ские напевы” Сарасате - с самой щемящей, самой “цыганской” темы. Чембалист не подвел: оркестранты вдохновенно подхватили мелодию, изумляясь новым для них возможностям такой, казалось бы, знакомой скрипки своего солиста. Потом, как в далеком детстве, Леонарда топнула ножкой, давая первую долю, и закрутила вихревую цыганскую пляску. Повинуясь властному смычку и сам все более загораясь, оркестр взвинчивал и без того бешеный темп, пока заключительный удар по струнам не оборвал музыку.
Зал взорвался рукоплесканиями и восторженными возгласами. Солист ансамбля галантно проводил Лилю к ее столику, поцеловал руку и демонстративно положил скрипку в футляр, признавая свое поражение. В этот вечер он больше не играл. Дирекция ресторана в знак благодарности прислала за Лилин столик самый дорогой ужин, а оркестранты - самое дорогое французское вино. По-своему выразил благодарность и глава туристической группы. Набив рот бараньей отбивной, он прошамкал: ”Молодец, здорово поддержала престиж родной страны. Я дам тебе блестящую характеристику”. Слово свое гебешник, видимо, сдержал: с выездом за границу Леонарда долгое время не испытывала проблем.
На следующий день постояльцы и обслуга гостиницы почтительно раскланива-лись со скрипачкой. А один не в меру темпераментный мадьяр даже предложил ей руку и сердце. Однако столь неожиданная оценка таланта Лилю не вдохно-вила.

Фестиваль
Давно запланированная поездка на фестиваль Зольтана Кодая началась с инци-дента на границе. Таможенник потребовал от Леонарды разрешение Министер-ства культуры на вывоз за границу скрипки. По неопытности Лиля такую справку не взяла. Возникла тягостная пауза. И тут вперед вышел находчивый руководитель делегации: “Ну какое разрешение может быть на такую скрипку? Посмотрите, она старая, вся в царапинах. Вот если бы была новая…” Молодой таможенник с сомнением покрутил в руках скрипку и вернул Леонарде: “Проходите”.*
\* В наши дни такой наивности от таможенной службы ждать не приходится. В лучшем случае скрипачку “обшмонали” бы вплоть до нижнего белья и все равно не выпустили, даже не найдя ничего крамольного. В худшем - обвинили бы в контрабанде.\
В Будапеште очень строгий профессор Института искусств пришел в полный восторг от игры советской скрипачки и поручил ей руководить струнным квар-тетом, в состав которого входили немец из ФРГ, швед и американец. Партию первой скрипки исполняла Бруштейн. Времени, чтобы сыграться, почти не бы-ло, тем не менее квартету удалось выучить довольно сложную программу, с ус-пехом представленную на фестивале и записанную на радио. На записи присут-ствовал руководитель музыкальных радиопрограмм. Он попросил Леонарду записать несколько произведений современных венгерских композиторов для скрипки-соло. Лиля справилась и с этим заданием. Гонорар ей вручили в кон-верте, со словами: “Пусть это останется между нами”. Венгерские друзья знали, как советское государство грабит творческую интеллигенцию, оставляя ей лишь оскорбительные крохи от заработанных за рубежом денег. На “левый” заработок Леонарда прекрасно оделась и привезла дорогие подарки папе. После смерти жены внимание дочери было ему особенно дорого.
Устроителям фестиваля зачем-то понадобилось устроить политическую дискус-сию. Посланцы капиталистических и социалистических стран доказывали друг другу преимущество своего строя. Когда очередь дошла до Леонарды, она ко-ротко сказала: “Зачем спорить? Наше дело играть на инструментах. А чей строй лучше - показывает жизнь”. “Капиталистов” такой ответ вполне устроил. Наше руководство посчитало его сомнительным.
Инициатор Лилиной поездки на фестиваль Кабалевский был очень доволен ее выступлениями. А очарованный игрой советской скрипачки строгий профессор Будапештского Института искусств пригласил Леонарду преподавать в Венгрии. Однако на запросы в Министерство культуры СССР получал невразумительные ответы: “Бруштейн больна” или “У Бруштейн сейчас много работы на Родине”. А когда Леонарда сама пришла за разъяснениями, чиновник, глядя сквозь нее, скучающим голосом обронил: “Не лезьте не в свое дело”. Распоряжаться творческими судьбами была его прямая обязанность: на то и барин, чтобы командовать дворней.



Спасибо партии родной
Очередной авторский концерт Кабалевского проходил в Центральном доме Со-ветской Армии. Слушателями были высшие командные чины Политуправления. В первом отделении выступал Дмитрий Борисович, во втором - Тихон Хренников. Композиторы приехали вместе, и Тихон Николаевич, сидя в зрительном зале, впервые услышал игру Леонарды. Он не скрывал эмоций и громче всех аплодировал. А после концерта был непременный в таких случаях банкет, на котором Леонарда лично познакомилась с Хренниковым и начальником Политуправления армии. Много лет Тихон Николаевич и Лиля относились друг к другу с симпатией и взаимным уважением. Десятки раз Хренников будет слушать игру скрипачки. Однажды он сказал: “Все, что вы играете, отличает блестящая техника и незаурядный артистизм. Но лучше всего вам удается кантилена”.
Кантилену Тихон Николаевич упомянул не случайно: музыку самого компози-тора отличает созвучный Лиле глубокий лиризм, а потому концерты Хренникова для скрипки с оркестром она играла особенно проникновенно. Однажды музыковед Раиса Глезер так подытожила выступление Леонарды в филармонии: “Не часто приходится слышать предельно точную интерпретацию Первого концерта Хренникова. Бруштейн - одна из немногих исполнителей, кому это удается”.
Вскоре после возвращения Леонарды из Будапешта во МХАТе сформировали концертную бригаду для выступления перед расквартированными в Венгрии советскими воинскими частями. Состав бригады определяло Главное Полит-управление армии. Естественно, в списке оказалась фамилия Бруштейн.
И тут разразился скандал. Незадолго до отъезда Лиле объявили, что она остает-ся. Председатель месткома театра Калиновская так объяснила свое решение: “Вы уже были в Венгрии, теперь пусть едет другой артист”. - “Но это не тури-стическая прогулка, а рабочая поездка”, - возразила Леонарда. Однако Калинов-ская, чьи сила и влияние предопределялись родством с Аллой Тарасовой, была непреклонна.
Лиля вспомнила одну из заповедей трубача Шлепакова: “Никогда не ввязывайся в прямую конфронтацию с влиятельными людьми. Каждый из них - под защитой своего покровителя. А покровители - большие артисты. Или артистки - эти намного опаснее, у них конкуренция бескомпромиссная. Обидела одна - иди к ее сопернице. И наблюдай со стороны, как летят клочья”.
И хотя Леонарда не была связана ни с одним кланом, она пошла к извечной со-пернице Тарасовой Ангелине Степановой.
По большому счету Ангелине Осиповне было безразлично, поедет Лиля в Венг-рию или не поедет. Глаза актрисы загорелись, когда она узнала, что по другую сторону конфликта - Алла Тарасова. В отличие от нее, Степанова была воору-жена должностью парторга театра. И скрипачка Бруштейн на гастроли поехала.
Это был первый и последний случай, когда партия ей не навредила, а помог-ла…

“Актерский” дебют
В 1974 году МХАТ показывал в ГДР спектакль “Три сестры”. Помимо основной работы, Леонарда выступала с сольными программами на различных приемах и встречах артистов с населением. На пресс-конференциях Ефремова иногда спрашивали: “МХАТ - драматический театр. Откуда же у вас такие высококлассные музыканты, как только что выступавшая скрипачка?” Олег Николаевич сначала отмалчивался, а потом решил, что такой вопрос - хороший повод, чтобы поднять престиж театра. И Ефремов стал отвечать так: “Леонарда Бруштейн влюблена в искусство МХАТа и не желает с ним расставаться, а потому отвергает самые лестные предложения”.
На выступлениях скрипачки неизменно присутствовал Алексей Николаевич Грибов и рукоплескал ей поднятыми над головой руками. Особенно теплыми их отношения стали после того, как Леонарда приняла участие в юбилейном творческом вечере знаменитого артиста. Наверное, впервые в жизни Грибов спустился в оркестровую яму, разыскал скрипачку и вручил ей пригласительный билет с трогательной надписью: “Дорогой Лиле. Если бы Вы знали, как я Вам благодарен за участие в моем концерте 7.12.70. Вы представить себе не можете!!!”
В следующем, 1975-м, была поездка в Югославию. В привезенных на гастроли спектаклях Леонарда не была занята и играла исключительно в концертах. Один из них состоялся на приеме в советском посольстве. После выступления скрипачку осыпали поздравлениями. А вышколенные жены наших дипломатов всячески старались оградить Леонарду от нежелательных знакомств с дипломатами из капиталистических стран: в то время уже начался исход артистов из СССР*. \*Годом раньше остался в Канаде блестящий солист и хореограф Театра оперы и балета имени Кирова Михаил Барышников, вынуждены были покинуть страну Мстислав Ростропович и Галина Вишневская. Эти отъезды сопровождались шумными скандалами, но немало менее известных артистов и музыкантов тихо осели на Западе и нашли достойное применение своим способностям\. Окружив скрипачку плотным кольцом, женщины наперебой дарили ей дефицитные колготки. Когда поток подарков иссяк, Леонарда небрежно бросила их в сумочку, освободилась от опеки обескураженных квочек и направилась к гостям, общаться с которыми было куда интереснее.
Чтобы скрипачка не слишком изнывала от славы, театральное начальство обяза-ло ее выходить на сцену в массовках. Леонарде надели на голову красную ко-сынку и в спектакле “Сталевары” вытолкнули с группой рабочих к доменной печи. На этом фоне Лиля смотрелась как бокал французского шампанского ря-дом с солеными огурцами. Но, как говорил бессмертный генсек: “Экономика должна быть экономной”. В зарубежные поездки брали только самых необхо-димых людей, и даже Смоктуновскому приходилось выходить в эпизодах спектаклей, где у него не было роли.
Что же касается “Сталеваров”, то они с треском провалились. Заполнявшая зал публика во время спектакля демонстративно уходила, к концу оставалось лишь несколько “протокольных” рядов. Под жидкие аплодисменты на сцену выходил растерянный Ефремов и выискивал глазами Лилю: главного почему-то волновало, видит ли она его позор? Отметив это, скрипачка старалась не попадаться Ефремову на глаза. Вскоре ее освободили от “почетной” роли.



Что тот, что этот…
Гастроли в Польше были омрачены неприятным эпизодом. Одновременно с те-атром в Варшаву приехал Евгений Евтушенко. На выступление поэта Леонарда шла по городу в лучшем концертном платье. Даже знающие толк в одежде вар-шавяне оборачивались, пораженные роскошным нарядом скрипачки. Как всякой женщине, ей было приятно такое внимание.
На одном из перекрестков Лиля спросила у солидной дамы дорогу. На беду, да-ма оказалась сотрудницей советского посольства. Услышав русскую речь, она стала в позу: "Разве вы не знаете, что хождение по территории иноземного (она так и сказала - иноземного) государства без должного сопровождения является грубейшим нарушением правил поведения советских граждан за рубежом?" Ли-ле оставалось только смерить посольскую чиновницу презрительным взглядом. Но настроение было испорчено.
Леонарда не раз убеждалась, насколько высокопоставленные администраторы безразличны к творческим результатам зарубежных поездок. Главное, чтобы гастролеры неукоснительно соблюдали инструкции, не отрывались от коллек-тива и ходили по улицам под присмотром надзирателей из КГБ.
В Германию привезли спектакль "Иванов". Главного героя играл Смоктунов-ский, но он заболел, и его срочно заменили актером средних способностей Дес-ницким. Десницкий обладал феноменальной памятью и быстро выучил роль. Заместитель директора театра - Эрман - остался доволен: "Интеллигенция! Но-сятся, понимаешь, со своим Смоктуновским... Да в Германии никто и не заме-тил замены!"

Тетка Чарлея в роли Ленина
После поездки в Грецию зарубежные гастроли театра надолго прервались. Ефремов менял репертуарную политику, все больше внедряясь в классическое наследие МХАТа. В новой постановке появились "Чайка", "Дядя Ваня", "Ива-нов". К этому же времени относится появление нашумевшего спектакля по пьесе Шатрова "Так победим", основанной на документах и свидетельствах по-следнего периода жизни Ленина. Политическое завещание "вождя мирового пролетариата" (письмо к Съезду) отражало его сложные взаимоотношения с ли-дерами партии и особенно со Сталиным. Этот вполне правоверный спектакль, призывавший вернуться к "ленинским нормам жизни", считался чуть ли не диссидентским, пьеса расценивалась как укор (если не вызов) действующей власти.
Шатров любил скрипку и может быть поэтому ввел в пьесу сподвижника вождя Красикова, который в свободное от строительства светлого будущего время баловался смычком. В одной из сцен Ленин, очевидно единственный поклонник искусства Красикова, шутя называет его "лучшим скрипачом нашей партии". Хотя в Лилином исполнении ноктюрн Шопена звучал так, как настоящему Красикову и не снилось. По ходу спектакля партийный дуэт Красиков-Гусев поют любимый романс Ильича "Растворил я окно" Чайковского, на слова, написанные, кстати, великим князем Константином. Поющего революционера Гусева играл Владимир Трошин. В день показа спектакля высокой правительственной комиссии он безобразно напился, потерял точку опоры и попытался ухватиться за незакрепленное декоративное окно. Нашли Трошина не скоро: засыпанный грудой декораций, он безмятежно спал.
"Так победим" готовили как подарок 25 Съезду партии. Однако на предвари-тельном просмотре старые большевики из Института марксизма-ленинизма усмотрели в пьесе слишком вольную трактовку мыслей Ленина. Его роль вели-колепно исполнял Калягин, но он считался комическим актером, и старые большевики возмутились: "Что это такое? Великого вождя играет тетка Чар-лея!" И спектакль закрыли.
Когда Съезд окончился, "Так победим" посмотрел министр культуры Демичев и разрешил включить в репертуар. Спектакль стал провозвестником грядущей перестройки.

Приглашение к фиктивному браку
С "Так победим" и другими спектаклями в 1983 году МХАТ поехал в большую гастрольную поездку по странам социалистического лагеря - ГДР, Чехослова-кии и Болгарии. В целях экономии пианиста не взяли, и в "Чайке" на фортепиано играла Леонарда. Случилось так, что в Дрездене скрипка не понадобилась, и немецкие рабочие сцены - интеллигентные ребята - посчитали Лилю пианисткой. Во время перерыва они спросили, у кого училась фрау Леонарда? "У Давида Ойстраха". Решив, что фрау Леонарда плохо понимает немецкий, повторили вопрос по-русски. Ответ прозвучал по-прежнему. Самый впечатлительный парень схватился за голову и простонал: "Как могло случиться, что ученица великого скрипача играет в дрезденском драматическом театре на рояле? Вы, наверное, получаете очень приличный дополнительный гонорар?" Лиля не стала скрывать, какие нищенские суточные получает. Стыдно должно быть не ей, а тому, кто их платит. Немцы тихо посовещались и очень серьезно предложили: "Фрау Бруштейн, выходите замуж за любого из нас. Фиктивно. Из ГДР вам будет проще перебраться дальше на Запад. И никогда не возвращайтесь в страну, которая не ценит специалистов и заставляет их заниматься поденщиной".
Отношение к музыке и музыкантам в Германии особенно трепетное. Леонарда влюбилась в эту страну сразу и бесповоротно. Долгие часы она проводила в знаменитой кирхе Баха, где до сих пор стоит орган, по преданию сконструиро-ванный самим гениальным композитором. На этом инструменте виртуозно играл органист. Только здесь Лиля по-настоящему осознала, что церковная музыка предназначена именно для храма и даже в безупречном концертном исполнении много теряет. Поразило Леонарду и то, что все прихожане во время службы вместе с хором поют мессы, поют наизусть, хотя перед каждым лежит книжечка с нотами и текстом.
Лишь дважды в этой стране Лиля испытала дискомфорт. Первый раз - когда с балкона гостиницы наблюдала факельное шествие. Огненная река внизу на-помнила кадры нацистской кинохроники, хотя это шествие было обыкновен-ным проявлением немецкой традиции, никак не связанным с мрачным про-шлым.
Второй раз - когда прозвучал гонг, известивший об окончании работы Дрез-денской ярмарки, и огромная толпа посетителей синхронно - все как один! - повернула к выходу. Леонарда с уважением относилась к немцам - трудолюби-вому, талантливому и дисциплинированному народу. Но в первую минуту такая гипертрофированная педантичность покоробила ее. А во вторую минуту она подумала, что педантичность все же лучше, чем свойственная гражданам ее отечества необязательность...
Те же рабочие сцены на вопрос Леонарды: "Почему при одинаковой экономи-ческой системе жизненный уровень в ГДР выше, чем в Советском Союзе?" от-ветили: "Не обижайтесь, фрау, но мы ходим работать, а многие ваши сооте-чественники - на работу. Наши друзья были в Советском Союзе и обратили внимание на эту очень существенную разницу".
Как-то Леонарда поделилась своими впечатлениями о Германии с актером Виктором Петровым. "Удивляюсь я тебе - сказал Виктор. - Как ты можешь хорошо относиться к немцам, после того что они делали с евреями?" - "Эти немцы глубоко раскаялись в преступлениях нацистов. Зато я знаю страну, которой и сегодня не чужды идеи геноцида", - ответила Леонарда.

Отголосок “Пражской весны”
После Германии гастроли переместились в Чехословакию. Средневековая ар-хитектура Праги придает этому городу неповторимый сказочный аромат. Во-преки устоявшейся артистической привычке, Леонарда вставала рано утром, наслаждалась прогулками по улицам и думала о том, что хотела бы жить здесь, "Если б не было такой земли - Москва". Эта мысль рождала другую - горькую. О Родине, которую, несмотря на все унижения, она продолжает любить и готова отдать ей весь свой нерастраченный талант, Родине, которая относится к ней как мачеха, раз и навсегда определив ей место ненужной падчерицы...
Приставленные к труппе для общения с местной администрацией и рабочими сцены переводчики не отходили от Леонарды, и если они нужны были Ефремо-ву, он точно знал, где их искать. Было в Лиле что-то притягательное, что-то близкое им по духу и отличающее скрипачку от многих коллег. Один из пере-водчиков нахваливал Ефремову именно те сцены из спектакля "Так победим", где звучит Лилина скрипка. Потом подошел к Леонарде и пригласил в гости к другу-композитору. Переводчик рассказал ему о чудесной скрипачке, и тот за-хотел с ней познакомиться. Но поскольку посещения частных домов гражданам СССР за границей были строго запрещены, разрешение на визит пришлось взять у Ефремова.
Композитор встретил Леонарду радушно. Они слушали редкие грамзаписи, вспоминали общих знакомых. Так Лиля узнала о судьбе своих консерваторских друзей - Броша и Зденека. Один стал высокопоставленным чиновником, дру-гой диссидентом и эмигрировал на Запад. На прощание композитор подарил Леонарде пластинку и ноты со своей музыкой, а она пообещала непременно исполнить ее в Советском Союзе.
В эту поездку Леонарда отправилась в угнетенном состоянии. Перед самым отъездом она узнала, что ее документы на присвоение звания заслуженной артистки РСФСР "завернул" райком партии. Как правило, членам этой организации была знакома лишь самая примитивная музыка и руководствовались они соображениями, не имеющими ничего общего с творческими. Вдобавок, незадолго до гастролей Леонарда перенесла грипп. Настроение скрипачки не способствовало хорошему аппетиту, и перед отъездом из Праги у нее оставалась целая пачка неиспользованных талонов на завтраки. Все талоны Леонарда отдала официанту. В переводе на кроны это была очень приличная сумма. От неожиданности официант опешил, а когда пришел в себя, выпалил самый, по его мнению, приятный комплимент: "Вы - не русская!" После "Пражской весны" такая фраза звучала как признание в любви. Лиля рассмеялась и кивнула: "Да, я не русская". И мягко добавила: "Только надо делать различие между теми русскими, которые освобождали вас от нацистов и теми, которые насильно установили в Чехословакии социалистический режим. Это они в 1968 году посылали в Прагу связанных военной присягой и одураченных пропагандой мальчишек - сыновей тех солдат, что проливали кровь на вашей земле в сорок пятом".
Эх, не было тогда рядом "искусствоведа в штатском"...
Болгария темпераментом народа, необязательностью, шумливостью и гостепри-имством напоминала Закавказье. Нравы этой страны были ближе к советским, чем в Германии и Чехословакии, а потому Болгария стала чем-то вроде адапта-ционной зоны перед приездом на Родину. Радость возвращения домой омрачи-лась повседневным хамством и неуважением к личности, о которых за время гастролей Леонарда немного забыла. Пришлось привыкать снова...

Присвоение звания
В 1984 году, буквально за неделю до новых гастролей, Леонарде Бруштейн торжественно вручили грамоту о присвоении почетного звания заслуженной артистки РСФСР.
Накануне этого события готовилась интрига, закрученная не хуже, чем у Агаты Кристи. Очень хорошо относившийся к скрипачке Иннокентий Смоктуновский случайно узнал, как издевается над ней Леонидов. Встретившись с Лилей, Иннокентий Михайлович внимательно посмотрел на нее и сказал: "Очень выразительные глаза". И - без всякого перехода: "Что там у вас со званием?" Внимательно, не перебивая, выслушал рассказ о Лилиных злоключениях и сделал вывод: "Нет повести печальнее на свете. Я поговорю с Ефремовым. Скажу, что если он поможет вам, вы похлопочете перед Хренниковым о присвоении Олегу Ленинской премии за спектакль "Так победим". Ведь не секрет, что именно Хренников возражал против награждения Ефремова*". /*Тихон Хренников был в то время сопредседателем Комиссии по Ленинским и Государственным премиям/"Я не могу такое обещать - запротестовала Лиля. - Да и вряд ли Хренников прислушается ко мне в этом случае". Смоктуновский рассмеялся: "А вам и не обязательно его просить. Я только скажу Ефремову, что вы попросите. Это будет наша тайная операция под кодовым названием "Ловушка". Нет, это плагиат. "Ловушка" была в "Гамлете". Тогда - "Наживка". Устраивает?" - "Меня не устраивает сама затея". - "А вы чистюля. - с уважением заметил Смоктуновский. - Хорошо, я просто попрошу помочь вам. Олег не откажет, он сейчас во мне очень нуждается".
Это была правда. Ефремов как раз начинал репетировать "Иванова" со Смокту-новским в главной роли. Иннокентий Михайлович не ошибся, главный режиссер сделал все, чтобы документы Леонарды наконец вышли из стен театра. Потерявший ощущение реальности Леонидов тут же потребовал присвоить ему звание народного артиста СССР. Ефремов взбесился от такой наглости. И в пику Леонидову еще активнее помогал Бруштейн.
А Ленинскую премию Олег Николаевич так и не получил. Только Государст-венную.

Десять долларов для Герберта Караяна
Первым спектаклем, сыгранным на фестивале в Зальцбурге, стала "Чайка". Ле-онарда в этом спектакле играла на рояле ноктюрны и вальс Шопена. Во время действия к ней подошел Вячеслав Невинный и заговорщически прошептал: "В зале - Караян с супругой!" Лиля рассмеялась: "Пригласи маэстро, сыграем в че-тыре руки". "А гонорар?" - включился в игру Невинный. - "Учитывая его ква-лификацию и наши расценки - десять долларов. Можно в австрийских шиллин-гах".
Приезд Караяна на фестиваль использовали местные торгаши, цены в магазинах подскочили. Это привело в отчаяние мхатовских актеров, которые очень бережно экономили каждый валютный грош. И только Леонарда не скупилась на покупки, иногда необязательные: она терпеть не могла мелочного расчета.
Кемпинг под Зальцбургом, где жила труппа, состоял из двухкомнатных кот-теджей. Лилиной соседкой была некто Апинь - престарелый освобожденный парторг. Ее специально подселили к Бруштейн для слежки, - вдруг скрипачка вздумает сбежать. В поездках Леонарда, как правило, завтракать не ходила, и Апинь, дабы убедиться, что ее поднадзорная еще не в бегах, вынуждена была каждое утро приносить ей еду в комнату. Непосвященные в функции парторга с умилением наблюдали за ее заботой. Леонарде опека в конце концов надоела, и перед отъездом в Вену она напрямую сказала новому директору МХАТа Анурову: "Если я захочу сбежать, старая карга все равно за мной не угонится, так что избавьте меня от нее". Ануров решил, что это логично и в Вене поселил Апинь в другую гостиницу, которая находилась на окраине города.
В австрийской столице "Так победим" сняли с репертуара. После единственного представления в газетах появились забавные рецензии, которые кто-то злорадно вывесил за кулисами. Вот одна из рецензий: "Вчера русские показали странный спектакль. Вождь мирового пролетариата в течение трех часов почему-то кричал и грозил кулаками австрийской публике". Благополучные австрийцы никак не могли понять, кого и зачем нужно побеждать в стране победившего социализма.
Зато спектакли по Чехову были приняты восторженно. Мхатовцев поразило, что большинство зрителей не надевает наушники, в которых звучит синхрон-ный перевод, а предпочитает следить за развитием действия, поглядывая в книгу с чеховской пьесой.
При посещении труппой Шербрунского дворца - резиденции австрийских королей и императоров - Леонарда очень внимательно рассматривала экспонаты и не заметила, как осталась одна. А в это время мхатовцев собирались увековечить на фоне города фотокорреспонденты "Правды" и ТАСС. "Быстрее присоединяйся!" - закричали вышедшей наконец из дворца Лиле. Она подбежала к ближайшей шеренге и оказалась на переднем плане, рядом со Смоктуновским и Прокловой.
Леонарда никогда бы не вспомнила об этом незначительном эпизоде, если бы спустя долгое время виолончелистка Оля Смотрич не сказала ей: "Сходи к Ни-китским Воротам, посмотри фотохронику ТАСС". - "И что я там увижу? Как Брежнев целуется с космонавтами?" - "Не только" - загадочно ответила Смот-рич. Леонарда пошла. И увидела огромный цветной снимок "Артисты МХАТа на фоне Вены", а в центре снимка - себя. Желание заполучить эту фотографию возникло сразу, но оказалось, что Лилю опередил Смоктуновский. Пришлось подключить целую команду знакомых, чтобы в ТАССе отпечатали еще одну копию. Это фото до сих пор украшает квартиру, в которой жила Леонарда.
Наверное, ни в одном городе мира нет такого количества памятников музы-кальной культуры, как в Вене. Но увлеченные "отовариванием" гастролеры могли по десять раз на дню пробежать мимо изумительного памятника Иоганну Штраусу ("король вальсов" в изящной позе стоит со скрипкой) и даже не заме-тить его. По настоянию скрипачки труппа все же съездила на знаменитое вен-ское кладбище, где покоятся Моцарт, Бетховен, Гайдн.
Еще одна особенность Вены - обилие уличных музыкантов (часто это подраба-тывающие студенты), которые очень прилично играют классику. Возле каждого исполнителя собираются слушатели и непременно кладут в футляр от инструмента какую-нибудь мелочь. Как-то возле уличного музыканта остановились и мхатовцы. По горсти монет положили только Лиля и Смоктуновский. Остальных венцы проводили презрительными взглядами.
Леонарде очень хотелось попасть на большой концерт знаменитого Венского симфонического оркестра, который целиком состоял из вальсов Штрауса. Но концерт проходил в то же время, что и спектакль МХАТа. Скрипачка подели-лась своим огорчением с переводчицей. Переводчица посочувствовала и приняла к сведению... Когда гастроли закончились, главный австрийский продюсер в присутствии всей труппы торжественно преподнес Леонарде пластинку с вальсами Штрауса в исполнении того самого оркестра.
Как-то перед одной из репетиций в Вене Леонарда и Смоктуновский устроили для труппы настоящий спектакль, срежессированный Иннокентием Михайло-вичем. Предварительно договорившись о времени встречи в холле, скрипачка и актер вышли под ручку из гостиницы. Они ворковали как голубки и нежно шептались. По театру немедленно распространился слух о любовном романе Смоктуновского и Бруштейн. Особая пикантность ситуации заключалась в том, что Смоктуновского знали как идеального семьянина, в амурных интрижках никогда ранее не замеченного. Только Евстигнеев догадался об истине, повел головой и с уважением прошептал на ухо Смоктуновскому: "Шикарно сыгра-но". Смоктуновский был в восторге…

Неудавшийся побег
По дороге домой труппа дала несколько спектаклей в Венгрии. На одной из ре-петиций в будапештском театре Ефремов, будучи в скверном настроении, по какому-то незначительному поводу набросился на звукорежиссера Валентина - очень интеллигентного человека и прекрасного специалиста - и пригрозил вы-гнать его из театра, в лучшем случае никогда больше не брать за границу. А тут еще жена сообщила Валентину по телефону, что разводится с ним. И он исчез.
Сначала этому не придали значения. Многие знали, что у звукорежиссера в Бу-дапеште есть знакомые и решили, что он заночевал у них. Тем более, что гаст-роли закончились, и спешить было некуда. По-настоящему заволновались, когда пришло время ехать на вокзал. И до самого отхода поезда надеялись, что загулявший член труппы в последнюю минуту прибежит…
Лишь спустя несколько дней после прибытия в Москву выяснилось, что Вален-тин, понимая бесперспективность возвращения на Родину, попробовал остаться на Западе. Венгерские друзья помогли ему перебраться в Югославию. Невоз-вращенцу предстоял самый ответственный этап - пересечение французской границы. Возможно, ему удалось бы это - пограничные “замки” между полука-питалистической Югославией и Францией были не столь прочны, как в соц-странах, - однако спецслужбы прислали в Белград наводку на беглеца, его пой-мали и депортировали в родное отечество.
При задержании звукорежиссер отлучился в туалет и попытался повеситься, но в последний момент его вынули из петли, лишив таким образом возможности уйти от заслуженной кары. И хорошо сделали: в КГБ - редчайший случай - де-лом Валентина занимался умный и порядочный человек. Он не усмотрел в дей-ствиях беглого мхатовца политической подоплеки и отпустил на все четыре стороны. Естественно, оставив “на крючке”.
Из МХАТа подмочившего репутацию театра специалиста выгнали, и на какое-то время следы его затерялись. Каково же было удивление Леонарды, когда пе-ред выступлением на юбилейном концерте Богословского в Колонном зале она встретила улыбающегося звукорежиссера - давнего почитателя ее таланта и вер-ного “оруженосца”: за границей он неизменно таскал тяжелый чемодан скри-пачки.
“Как ты здесь оказался?” - бросилась Лиля к экс-оруженосцу. “Работаю по спе-циальности” - невозмутимо ответил Валентин. - Сегодня твоя скрипка будет звучать особенно божественно, уж я постараюсь”.

Эх, Вася…
Прямой начальник Леонарды Вася Немирович-Данченко формально приходился внуком одному из великих основоположников МХАТа, однако в театре считали иначе. Законный отец Васи был приемным сыном Владимира Ивановича, но его отпрыск оказался как две капли воды похожим на деда - неутомимого “ходока”, что и стало в конце концов причиной его смерти. Уже в преклонном возрасте он вышел зимой без пальто на улицу проводить очередную даму сердца… остальное сделал лютый мороз…
Вася несколько лет не выезжал за границу и перед очередными гастролями те-атра в Польше взбунтовался. А на вопрос Ефремова, зачем ему понадобилось за рубеж, потомок основоположника честно ответил: “Жена и дети поизносились, я тоже. Желаю обновить семейный гардероб”. - “Так и написать?” Олег Нико-лаевич не скрывал иронии. “Зачем? - обиделся Вася. - Вы же знаете, я - пиа-нист”. В “Так победим” надо играть и на скрипке”. - “И на скрипке сыграю!” - запальчиво пообещал Лилин начальник. Во исполнение своей угрозы он два месяца упорно учился у будущего зятя - скрипача Мельникова. Такому профессионалу как Леонарде нетрудно было предугадать печальный конец этой затеи, о чем она дружески предупредила Васю. Но Вася уже закусил удила… Оспаривать свое право на поездку в Польшу Лиля не стала. Тем более, что в те же сроки планировался вояж с Никитой Богословским в Болгарию, где она могла заняться своим настоящим делом - играть в концертах сольные пьесы композитора. Директор МХАТа Ануров облегченно вздохнул, когда Бруштейн принесла запрос на разрешение отправиться в Софию и таким образом избавила его от выбора между Васей и Лилей.
Поездка в Болгарию прошла успешно, в зале не смолкали крики “Браво!” и “Бис!”, министр культуры стоя аплодировал скрипачке.
А по возвращении труппы из Польши, Леонарда узнала о жутком скандале, слу-чившемся во время представления “Так победим”. Все шло как обычно, пока не пришел Васин черед показать свое скрипичное мастерство. Его смычок никак не попадал на струны. А когда наконец попал, раздались звуки, очень напоминающие рыдания мартовских котов…
В антракте взбешенный Калягин ворвался к Ефремову: “Твой Васька сорвал мне ключевую сцену!” А несколько польских зрителей, которые догадались, что Вася пытается сыграть ноктюрн Шопена, сочли его потуги кощунственным издевательством над своим великим земляком.
От немедленного увольнения неудавшегося скрипача спасла фамилия. Подводя черту под экспериментом, Ефремов буркнул: “Чтобы никто, кроме Лилечки, не смел близко подходить к скрипке в этом театре”.




Монголия. Восточный Берлин
Монголия была единственной страной, куда Леонарда ехать не хотела. Ветры, песок, непролазная грязь и частая смена атмосферного давления пугали ее. Да и увидеть что-нибудь интересное после чистенькой ухоженной Европы с богаты-ми культурными традициями она не надеялась. И очень ошиблась.
Знакомство с незнакомой буддийской религией потрясло Леонарду. Для нее стало откровением, что, в отличие от христианства и ислама, буддизм не при-знает души как неизменной субстанции, а бога - как творца и высшего сущест-ва. Завораживали экзотика буддийских храмов и похожие на шаманство обряды с их атрибутами – отгоняющими злых духов серебряными колокольчиками или юлой с молитвами: пока она крутится, верующие многократно произносят со-кровенные желания и молятся об их исполнении.
Позабавила Лилю нехитрая и остроумная уловка - вход в тронный зал ханского дворца, выполненный в виде лаза. Предстать перед царственными особами вхо-дящий (точнее - вползающий) мог только на четвереньках. Что исключало не-обходимость инструкций по соблюдению придворного протокола. Экзотика Монголии с лихвой компенсировала бытовые и климатические неудобства пре-бывания в этой стране.
Последняя зарубежная поездка - в Восточный Берлин - состоялась в ноябре 1989 года. Леонарду особенно радовало, что наконец-то осуществилась ее давняя мечта - побывать за границей вместе с мужем. Они бродили по улицам города, не спеша ели мороженое за столиками уличных кафе, обменивались впечатле-ниями. И даже не подозревали, что их визит совпадет с эпохальным историче-ским событием - разрушением берлинской стены. Даже целенаправленные пе-ремещения по улицам возбужденных граждан и полицейских не давали сторон-ним наблюдателям повода предположить, что предстоит нечто грандиозное. В парфюмерном магазине Леонарда не нашла нужной косметики, и прозорливая продавщица негромко сказала: “Приезжайте снова через пару месяцев - будет все”. Смысл этих слов стал ясен девятого ноября, когда под грохот чугунной бабы и всеобщее ликование по обе стороны бетонной стены, в ней появился первый пролом…
Накануне, седьмого ноября, Лиля с мужем смотрели яркие, жизнерадостные, передачи западноберлинского и французского телевидения. А после очередно-го переключения программ увидели до боли знакомый военный парад на Крас-ной площади - ожесточенно-хмурые лица марширующих солдат, танки и по-стыдную демонстрацию самых эффективных средств массового уничтожения людей. Услышав голос диктора: “Советские люди гордятся мощной военной техникой наших вооруженных сил”, Лиля пожала плечами: “Для государства, заботящегося только о собственной безопасности, создание мощной военной техники - трагическая необходимость, а не предмет чванливой гордости и запу-гивания других стран”.
Так с помощью обычного переключателя телепрограмм Леонарда особенно на-глядно ощутила разницу между двумя мирами, намного острее, чем дома.
Разрушение берлинской стены стало первой музыкальной фразой долгожданной панихиды по империи зла. Пройдет немного времени, и в Российском государстве начнется перестройка. Леонарда восторженно встретит ее. Но уже в самом начале преобразований, когда общество захлестнет эйфория от внезапно свалившихся на него зачатков гражданских свобод, она произнесет пророческую фразу: “Привыкшие к рабству при первых же серьезных трудностях вновь затоскуют о кнуте”.


СОЮЗ КОМПОЗИТОРОВ

Знакомство с Богословским
После возвращения из гастрольной поездки с Кабалевским по Сибири и Даль-нему Востоку в 1960 году, первым, кто предложил Леонарде участвовать в ав-торских концертах, был Никита Богословский. Раньше с ним работал Михаил Гольдштейн, но к тому времени он навсегда покинул Советский Союз. Чтобы передать ноты скрипичных пьес, а заодно лично познакомиться с новой испол-нительницей, Никита Владимирович назначил ей встречу в Доме композиторов. В человеке небольшого роста с лихо заломленным набекрень беретом Леонарда безошибочно узнала автора знаменитых “Темной ночи” и “Шаланд \*Популярные во время войны песни из к\ф “Два бойца”. Автор слов, поэт Агатов, несколько лет провел в сталинских лагерях и вскоре после освобождения скончался. Посмертно реабилитирован.\ “Берет”, увидев женщину со скрипкой, тоже догадался, кто перед ним и представился: “Я - Никита Богословский. А вы, вероятно, Лиля?”
Так началось их знакомство, которое продлится тридцать восемь лет. К трем скрипичным пьесам Богословского прибавится еще шесть, записанных со вре-менем на пластинку оркестром под управлением Юрия Силантьева с солисткой Леонардой Бруштейн. Она станет единственной исполнительницей скрипичных произведений Никиты Владимировича, хотя обычно никто долго не задерживался в бригаде этого чрезвычайно воспитанного, но с очень сложным характером композитора. Будучи человеком исключительно пунктуальным, он требовал того же от других. Леонарда всегда соглашалась на участие в его концертах, несмотря на то, что нередко они накладывались на другие важные мероприятия. Лишь однажды скрипачка вынуждена была отказаться от гастролей: у отца случился инфаркт. Богословский таил обиду целый год. А потом, как ни в чем не бывало, позвонил и не терпящим возражений тоном объявил об очередной концертной поездке.
Изумительный собеседник, остроумный и саркастичный, Никита Владимиро-вич очень любил шутки и розыгрыши, многие из которых давно превратились в легенды. Стать “героем” его изощренных придумок мог каждый - от случайного знакомого до руководителя Союза композиторов. Вот лишь некоторые из сохранившихся в памяти Леонарды шедевров.

“Здравствуйте, я - Сигизмунд Кац…”
Попасть на язычок Никиты Владимировича было настоящей бедой. Никто не обижался лишь в тех случаях, когда объектом посягательства Богословского оказывались предметы неодушевленные. Как, например, голые алебастровые нимфы в фонтане дома отдыха. На другой день после приезда композитора на их груди оказались надеты бюстгальтеры с ценниками из соседнего магазина. Но Никита Владимирович был способен и на злые шутки.
Случалось, что авторские концерты проходили одновременно на нескольких сценах. Отыграв перед публикой первое отделение, композиторы в перерыве менялись площадками. Богословский выступал в тандеме с Сигизмундом Ка-цем. Однажды Никита Владимирович в первом отделении был свободен и, сидя в зрительном зале, слушал коллегу.
На следующий день, выступая первым, Богословский вышел на сцену и объя-вил: “Я - Сигизмунд Кац”. После чего в точности повторил все, что накануне говорил о себе Сигизмунд и спел его песни.
Во втором отделении Кац вышел на сцену, где только что побывал самозванец и радостно представился оторопевшей публике. А когда приступил к программе, в зале поднялся ропот. Кац невозмутимо продолжал петь и играть, пока не разразился откровенный скандал. За эту проделку Богословского на несколько месяцев исключили из Союза композиторов.
Кац тоже был человеком с юмором. В 1947 году праздновали восьмисотлетие Москвы, и прилично подвыпившего Сигизмунда зачем-то занесло на открытие конного памятника Юрию Долгорукому. Когда при огромном стечении народа с изваяния сдернули покрывало, толпа благоговейно смолкла. В торжественной тишине прозвучал голос композитора: “Н-не похож…” Не обращая внимания на сделавших стойку мальчиков с Лубянки, автор оперетт и песенно-хоровых сюит зашел с другой стороны: “Да нет же, совсем непохож”. Будто он, Сигизмунд Кац, только вчера распивал с князем “Столичную”…

“У попа была собака…”
Композитор Михаил Бак был приятный во всех отношениях человек, за что в Союзе композиторов к нему очень хорошо относились. Леонарде приходилось играть пьесы Бака для скрипки, но в основном он писал музыку для детей.
Однажды Михаил Абрамович сочинил несколько эстрадных песен и понес их на суд коллег в песенную секцию Союза. Ни хвалить, ни обижать композитора никто не хотел. “Выручил” Богословский: “У попа была собака, поп ее любил. Она спела песни Бака - поп ее убил”. На этом обсуждение закончилось.
Больше всех доставалось от Никиты Владимировича Тихону Хренникову. После премьеры оперы “Мать” у всех на слуху была пародия Богословского: “В Большом премьера новая, билетов в кассе нет. Но музыка хреновая и матерный сюжет”.
Жена Хренникова, пианистка по образованию, Клара Вакс была музыкальным критиком, командовала в Союзе композиторов целой армией музыковедов и усердно пропагандировала творчество мужа.
Жена знаменитого Шумана тоже была пианисткой и звали ее тоже Кларой. Кларой Вик. Это роковое совпадение послужило сюжетом для эпиграммы Бо-гословского: “С карьерой тот простится вмиг, кто скажет необдуманно, что Кларе Вакс до Клары Вик - как Тихону до Шумана”.
Клара Арнольдовна спустила на злого забияку свору музыкальных критиков. И получила в ответ: “Клара командует Союзом композиторов из-под Тишка”.
Никита Владимирович прекрасно понимал, что острый язык и далеко не всегда безобидные проделки без последствий не останутся. Особенно если касаются влиятельных персон. И ничего не мог с собой поделать. Многие столь же маститые сверстники из музыкального мира были уже народными артистами, но Богословского Союз композиторов тормозил. К очередному юбилею этой организации обойти Никиту Владимировича было уже невозможно, и его представили к малозначительной награде - ордену “Дружбы народов”. Однако, используя связи в ЦК, Богословский добился того, что ему сразу на несколько порядков изменили меру поощрения, присвоив звание народного артиста СССР.
Познавший на собственном опыте, как при желании окорачивают талантливых людей, Богословский настойчиво поддерживал Леонарду и первым поздравил ее с присвоением звания. В два часа ночи почтальон принес телеграмму-«молнию»: “Ура. Никита, Наталья, Андрей* Богословские”. \* Наталья и Анд-рей - жена и сын Богословского.\

“Бесконечный” смычок
Несколько десятилетий Леонарда почти каждую неделю выступала в Доме ком-позиторов с премьерными произведениями. Никто, кроме Лили, не сыграл в Советском Союзе такого количества новых концертов, сонат и пьес для скрипки, их было более пятисот. Результат, достойный Книги рекордов Гиннеса. Леонарда многих удивила тем, что даже став заслуженной артисткой продолжила активную пропагандистскую деятельность, которую обычно использовали лишь как поддержку для получения очередного звания. Добившись его, музыканты, как правило, решительно открещивались от исполнения современных произведений.
Леонарду и ее бывшего сокурсника Валентина Жука как-то пригласили участвовать в концерте в Доме композиторов. Что было редкостью: исполнителей одного жанра обычно старались разводить по разным музыкальным мероприятиям. Окончив свою программу, Жук остался послушать Лилю и выразил восторг по поводу ее прекрасной исполнительской формы (к тому времени многие однокашники скрипачки по Консерватории перешли на преподавательскую деятельность и потеряли былой блеск). Леонарда без утайки поделилась с Валентином опытом и теми приемами, с помощью которых ей удается осваивать трудные для исполнителя современные произведения.
Спустя какое-то время в Малом зале Консерватории прошел вечер памяти Аб-рама Ильича Ямпольского. Программу составлял Жук. Он отвел Леонарде от-ветственейшую роль - начать второе отделение. Сложность заключалась в том, что в первом отделении звучала в записи скрипка Леонида Когана - тоже ученика Ямпольского - и Лилино выступление невольно превращалось в заочное состязание с недавно ушедшим из жизни прославленным музыкантом.
Выступление Леонарда начала с “Аве Марии” Шуберта в обработке Вильгель-ми. Сидевший в зале сын Леонида Когана Павел показывал соседям на правую руку скрипачки, удивляясь “бесконечности” Лилиного смычка, когда она тянула свою знаменитую кантилену. Этой “бесконечности” поражался еще Давид Ойстрах: “У тебя железные нервы, - говорил он ученице, - смычок ни разу не дрогнул. Даже у меня так не получается”.
После концерта Лилю горячо поздравили Елизавета Гилельс и принимавший участие во втором отделении концертмейстер Государственного оркестра Борис Шульгин. “Ты всех переиграла”, - искренне признался он. Эти слова многого стоили, ведь во втором отделении, кроме Бруштейн и Шульгина, выступали такие питомцы Ямпольского как Наум Латинский, Валентин Жук, Зоря Шихмурзаева и Эдуард Грач. Оркестром дирижировал Игорь Безродный.
Это был последний концерт, в котором они собрались вместе. Вскоре многих из них раскидает по разным странам и континентам.



“Ракетчики, ваша цель - коммунизм!”
К радости некоторых бывших соучеников, которые не рисковали выступать с Леонардой на одной площадке, ее гастрольно-концертную деятельность сокра-тили до минимума. В этом было свое преимущество: продолжавшиеся поездки с крупнейшими композиторами проходили в несравненно лучших условиях. Композиторам предоставляли лучшие номера в лучших гостиницах и лучшие площадки, концерты организовывали на высшем уровне, хорошая реклама обеспечивала полные залы. Дело в том, что этим поездкам придавался идеоло-гический оттенок, в то время как другие гастролеры влачили жалкое существо-вание. Например, выступая в Туле от филармонии, Леонарда жила в гостинич-ном номере с огромными не заделанными проемами между оконной рамой и стеной, и единственным “нагревательным прибором” служил старенький лам-повый телевизор, который, конечно же, не спасал от ноябрьских заморозков.
На Смоленщине гастролеров ждал другой сюрприз - зеркально развернутая кла-виатура рояля. Там, где должны звучать басы, звучали верха и наоборот. Пиа-нист долго и безуспешно пытался справиться с музыкальным монстром, потом заявил: “Я глубоко уважаю Бруштейн, а также Брамса и Сарасате, но не уверен, что после концерта смогу рассчитывать на взаимное чувство”.
Истинным украшением гастрольной жизни были встречи с перлами местного идеологического рвения. Посетившие дальневосточную воинскую часть Каба-левский и Леонарда увидели над входом впечатляющий лозунг: “Ракетчики, ваша цель - коммунизм!” А привокзальную площадь Владивостока украшал транспарант: “Комсомольцы, вас ждет Сибирь!”
В той же воинской части с рояля на сцене клуба был сорван пюпитр для нот, и концертмейстер Леонарды Бутырина попросила солдатика подержать ноты, а по ее кивку перевернуть их. Воин-ракетчик в точности выполнил просьбу и перевернул лист вверх ногами…
Заведующему сельским домом культуры в Молдавии перед концертом Бого-словского сказали, что Никита Владимирович во время выступления часто пьет воду. Когда композитор вышел на сцену, рядом с пианино стоял стол, а на столе - бак с привязанной на цепочке алюминиевой кружкой.
Восприятие мира у чиновников было, мягко говоря, своеобразное. Псков. Ян-варская стужа. В не отапливаемом зале публика - в пальто и шубах. Артисты выходят на сцену, надев теплые свитера и шарфы. За кулисы врывается устрои-тельница концерта: “Почему выступаете в таком виде? Холодно? На войне и похуже было”. - “Война уже тридцать лет как закончилась. - возражает Бого-словский. - Между прочим, нашей победой”. Устроительница намек не понима-ет. Сама она - в теплом пуховом платке и валенках…

“Фантазия” для скрипки с оркестром и двух зрителей
Леонарда всегда очень добросовестно относилась к работе с композиторами и терпимо - к их непростым характерам. Но хамства не прощала. Правда, встрети-лась с ним лишь однажды.
Готовилась гастрольная поездка в Днепропетровск, где скрипачка должна была играть с местным симфоническим оркестром “Концертную фантазию” Николая Пейко. Но за несколько дней до отъезда выяснилось, что Леонарде необходимо успеть выступить в Москве на встрече Андрея Эшпая с директорами зарубеж-ных нотных издательств. Организатор встречи Тихон Хренников заверил Лилю, что на днепропетровский концерт она вполне успеет.
Леонарда по телефону объяснила ситуацию Пейко, и тот, будучи в подпитии, наорал на скрипачку. Тогда она сдержалась: сорвать гастроли значило подвести Союз композиторов.
Выступление в Москве прошло великолепно. А потом был накрыт стол, ломив-шийся от изысканных яств. Тихон Николаевич мастерски устраивал подобные встречи, ни один издатель не уходил от него, не заключив выгодный Союзу композиторов и его членам договор.
Покинув пиршество, Леонарда поехала прямо в аэропорт. В самолете она познакомилась с очень милой супружеской парой и пригласила новых друзей в Днепропетровскую филармонию на свой концерт. Он был назначен на вечер, а днем скрипачка провела репетицию.
Ни одного билета на этот концерт продано не было, и Лилины попутчики оказались единственными в зрительном зале. Леонарда смеялась и переговаривалась со сцены с супругами, сыграла для них виртуозную, очень трудную для исполнения “Концертную фантазию”. Остаток вечера весело провели в ресторане.
А по окончании гастролей Леонарда вернула Пейко ноты и прибавила: “Ни один композитор не позволял себе так разговаривать со мной. Впредь никаких дел иметь с вами не желаю”.






За гранью возможного
Приехавший в Тюмень на фестиваль советской музыки Андрей Эшпай так и не дождался своего приятеля Эдуарда Грача, который должен был исполнить скрипичные произведения композитора. Сложилась ситуация, достойная кино-сюжета.
Эшпай, в отчаянии схватившись за голову, сидит в номере гостиницы. Поло-жение безвыходное. Вдруг из-за стены раздаются чистейшие звуки скрипки. Андрей Яковлевич вслушивается, его лицо светлеет. Композитор стучится в соседний номер, видит Леонарду. Она опускает смычок, вопросительно смот-рит на гостя.
Эшпай (страстно): “Грач изменил мне! Теперь моя судьба в ваших руках!”
Леонарда (деловито): “Насколько я знаю, Грач должен был играть ваши “Вен-герские напевы”. Уж не хотите ли вы сказать, что за столь короткое время я смогу выучить эту виртуозную пьесу?”
Эшпай (горячо): “Именно это я и хочу сказать. В Союзе композиторов все убеждены, что Бруштейн может блестяще исполнить любое произведение чуть ли не с листа!”
Леонарда (задумчиво): “Ах, мужчины, мужчины… никак не могут без лести. А вообще-то заманчиво - почти без подготовки сыграть не хуже знаменитого Грача… что ж, я согласна”.
Эшпай бросается к Леонарде, благодарно целует руки.
Далее, по законам жанра, непременно должен возникнуть красивый роман в пышных декорациях между композитором и скрипачкой. Действительность оказалась куда прозаичнее.
В действительности никакого романа не было, а вместо пышных декораций -построенная по сочинскому проекту гостиница с окнами во всю стену, сквозь которые свободно проникал сковывающий пальцы сибирский мороз. Репетиро-вать приходилось в шубе. Когда Лилино исполнение не отвечало авторскому замыслу, нахохлившийся от стужи Эшпай стучал в стену и, не выходя из номе-ра, напевал тот или иной фрагмент. Тонкие перегородки отлично проводили звук.
Как-то после очередной изнурительной репетиции к Леонарде пришел директор Бюро пропаганды советской музыки Геннадий Никитин и с порога бодро сказал: “Для вас нет ничего невозможного. А потому сыграйте на фестивале скрипичный концерт Хренникова с симфоническим оркестром”. Геннадий Петрович точно знал, что отказать в просьбе человеку, от которого зависело получение следующего почетного звания, скрипачка не сможет. Срочно затребованные из Москвы ноты пришли незадолго до заключительного концерта, где Леонарда и должна была играть концерт Хренникова.
Услышав из-за стенки звуки чужой музыки, Эшпай впал в ярость. Но когда уз-нал, что соперник - первый секретарь Союза композиторов, смирился.
Остается загадкой, как удалось хрупкой женщине, участвуя каждый день в не-скольких концертах, разучить еще два произведения в гостиничном номере, где температура не превышала десяти градусов. Но оказалось, что и это не все.
Перед самым закрытием фестиваля Леонарду посетил Оскар Фельцман. К груди он прижимал пластинку с записью своего скрипичного концерта в исполнении Бориса Гольдштейна. С тех пор как Буся покинул страну, этот концерт никто больше не играл. Фельцман взмолился: “Лилечка, только вы сможете исполнить мое любимое произведение так же, как Гольдштейн. Послушайте эту пластинку и в точности повторите, иначе повешусь, и вам придется положить ее на мое бездыханное тело”.
Смерти Фельцмана Леонарда не хотела. Она обреченно вздохнула и ответила: “Хорошо, сыграю. Только по-своему. А значит пластинку слушать не буду, за-берите ее и храните до своего последнего часа, дай Бог не скорого”.
Все произведения скрипачка исполнила на фестивале с триумфом, еще больше укрепив за собой репутацию исполнителя, для которого действительно нет ни-чего невозможного. А благодарный Фельцман позднее украсит конверт пла-стинки с Лилиным исполнением сочинений Богословского такой рецензией: “На другой стороне пластинки вы услышите Сюиту для скрипки с оркестром в четырех частях. Хочется отметить прекрасное использование колористических возможностей солирующей скрипки. Звучание многих народных инструментов возникает в воображении, когда слушаешь игру превосходного музыканта, за-мечательного интерпретатора многих произведений советской музыки, заслу-женной артистки РСФСР Леонарды Бруштейн. С подлинным артистическим блеском она исполняет яркие пьесы “Венгерские напевы” и “Одна минута” - минута виртуозного скрипичного полета… Оскар Фельцман, народный артист РСФСР”.




Забытый вальс
Каторжный труд Леонарды на фестивале в Тюмени, а главное - его результат - значительно расширили круг композиторов, пожелавших сотрудничать с та-лантливой скрипачкой. А известных песенников-мелодистов Людмилу Лядову и Эдуарда Колмановского Лилина кантилена вдохновила на сочинение скри-пичных пьес. Заметили Леонарду и композиторы самого старшего поколения.
Однажды у Лили раздался телефонный звонок. Она подняла трубку и услышала старческий надтреснутый голос: "Говорит Дмитрий Яковлевич Покрасс. Я слышал вашу игру и потому решил обратиться именно к вам. У меня есть очень давно написанный вальс для скрипки, его исполняли в годы Великой Отечественной. Ноты вальса утеряны, и я хочу восстановить его. Поможете?"
Как отказать автору знаменитого "Марша Буденного"? Можно по-разному относиться к усатому предводителю конармейцев, но с тем, что музыка марша прекрасна, согласится каждый имеющий слух. Знавшие Дмитрия Яковлевича лично, поражались, как непохож этот интеллигентнейший человек на свое творчество, ему совсем не к лицу были востребованные временем бравурные военные марши. Тонкий, очень ранимый и абсолютно бескорыстный Покрасс славился гостеприимством. На масленицу даже едва знакомые люди считали своим долгом забежать к композитору на рюмку водки с "фирменными" блина-ми его жены и перемолвиться словечком с остроумным хозяином. Небольшого роста, некрасивый, он был кумиром женщин. А уж когда садился за фортепиано, ему не было равных. Дмитрий Яковлевич великолепно импровизировал, пел шансонетки, балагурил и приводил слушателей в восторг. Понимая, в чем секрет его обаяния, Покрасс говорил: "Мне бы только дотащить женщину до рояля, там она уже моя".
Ко времени знакомства с Леонардой у композитора сильно ослабело зрение, он с трудом владел пером и не мог самостоятельно ходить. На сцене его подво-дили к роялю. Едва коснувшись клавиш, Покрасс будто сбрасывал с себя груз прожитых лет и буквально завораживал публику.
Когда Лиля пришла к Дмитрию Яковлевичу, он рассказал ей, что вальс они с братом Даниилом написали еще в Гражданскую. Потом сел к роялю, а Леонарда - за стол, с ручкой и нотной бумагой... Спустя несколько часов скрипачка уже играла восстановленное произведение. На первом же творческом вечере По-красса, он и Лиля удивили и обрадовали публику. Автор словно обнажил долго скрываемую за напористыми жизнеутверждающими опусами нежную душу, а щемящая Лилина скрипка отзывалась в сердцах слушателей глубоким волнением.
Теперь Покрасс во все свои концерты вставлял этот вальс и несколько лет пе-ред каждым выступлением сообщал, что он только что написан совместно с ис-полнительницей и впервые представляется на суд уважаемой публики. Однажды Леонарда осторожно заметила: "Вам не кажется, что мы... как бы это сказать... слегка отклоняемся от истины?" - "Конечно кажется! - радостно ответил Покрасс. - Зато какой эффект!"
Последний раз Лиля играла вальс Дмитрия Яковлевича на его панихиде. Со-бравшиеся в траурном зале воспринимали эту музыку как прекрасный памятник композитора самому себе...



Арам Хачатурян
Среди композиторов, предложивших Леонарде сотрудничество, был Арам Ха-чатурян. Сначала Лиля сыграла в его авторском концерте скрипичный концерт, затем появилась знаменитая "Песня-поэма". Когда скрипачка исполняла ее, чувствительный Арам Ильич неизменно пускал слезу. С Хачатуряном Леонарда играла много лет. Оба были эмоциональны и уважали друг в друге высокий профессионализм. По-восточному клановый Арам Ильич всегда стремился по-могать близким и ученикам.
Как-то к Леонарде пришел молодой человек с рекомендательным письмом: "Милая Лиля! Жажду в Вашем исполнении услышать трио моего студента Ва-лерия Соколова. Прошу Вас, будьте внимательны к нему и ко мне. Привет. До свидания. Арам Хачатурян. 25 декабря 1974 г. P.S. Поздравляю с Новым Годом! Будьте счастливы."
Это письмо стало началом творческого союза Леонарды Бруштейн и Валерия Соколова. До конца жизни скрипачки он писал по ее просьбе музыкальные композиции. И с каким наслаждением Леонарда играла фантазию Соколова на темы его учителя, которая так и называлась - “Хачатуриана”. Последней такой композицией стала фантазия на темы оперетт Кальмана, Оффенбаха и Легара. Незаконченным остался большой цикл произведений, разрабатывающий са-мые популярные мелодии разнообразных жанров мировой музыки, написанный для скрипки и фортепиано.
Одно из выступлений в Малом зале Консерватории, где слушателями были композиторы-профессора во главе с Хренниковым, а Леонарда играла произве-дения их студентов, неожиданно прервал Хачатурян. С достойной армянского народного эпоса восторженной цветистостью он стал громко хвалить скрипач-ку. Тихон Николаевич невозмутимо выслушал панегирик. Он хорошо знал не в меру темпераментного Арама, который мог одновременно смеяться и плакать, глубоко обижаться и через минуту клясться в вечной дружбе. И все это абсо-лютно искренне, без тени лукавства или расчета. Открытость и детская непо-средственность делают человека беззащитным перед лицом несправедливости. Тем более такой, которая много лет назад свалилась на Арама Ильича.
В постановлении ЦК от 10 февраля 1948 года “Об опере Мурадели “Великая дружба”, Хачатуряна обвинили в “формализме” и, естественно, политической неблагонадежности. Придумать что-нибудь более нелепое было невозможно - и по отношению к музыке композитора и к его взглядам: Арам Ильич непрере-каемо верил в гениальность отца народов. И, чтобы доказать свою лояльность, написал поэму, посвященную Сталину. Но даже это “низкопоклонство” получилось талантливым. Во время репетиции верноподданнического опуса сводный хор не слишком отчетливо пропел слова “вождь всей земли”, и все присутствующие услышали: “вошь всей земли”, что повергло автора в неописуемый ужас. На исходе жизни он говорил, что после несправедливой критики так и не сумел полностью творчески реализоваться. Композитор был чересчур строг к себе: созданные им “Гаянэ” и “Спартак”, изумительная музыка к драме Лермонтова “Маскарад”, его скрипичный концерт и другие произведения опровергают пессимизм Хачатуряна.

Тихон Хренников
Сорокалетнее функционирование и дальнейший распад Союза композиторов непосредственно связаны с именем Тихона Хренникова. Избранный на первом съезде этой организации в 1948 году, первым секретарем при почетном предсе-дателе Борисе Асафьеве, Тихон Николаевич фактически руководил ею. А после кончины Асафьева в 1949 должность председателя и вовсе упразднили.
Формально Хренников был предан партии и правительству. Однако, несмотря на периодические кампании по чистке творчески-надзирательного Союза, он умудрялся прикрывать композиторов своим мощным авторитетом. На словах осуждая “формализм” Шостаковича, Тихон Николаевич выдвинул его на Ста-линскую премию и звание народного артиста РСФСР и добился их присужде-ния; громя в прессе произведения с малейшими отклонениями от прямолиней-ной мелодики, никогда не мешал исполнять их и издавать на Западе; своим уче-никам в Консерватории не запрещал новаторских экспериментов, предупреж-дая, однако, что у их авторов могут возникнуть проблемы, в том числе финансовые. В отличие от других творческих организаций, из Союза композиторов никто не был исключен, тем более посажен или расстрелян. По инициативе Хренникова Министерство культуры покупало у авторов произведения, причем за очень приличные деньги. Это была кормушка для композиторов, которых по идеологическим причинам не издавали. Иные исхитрялись по несколько раз продавать Министерству одно и то же произведение. Неправедные гонорары позволяли творить, не загоняя себя в прокрустово ложе социалистического реализма.
Грянула перестройка, и клевретов полицейского государства стали низвергать с высоких постов за былое участие в погромах интеллигенции. Досталось и Тихону Николаевичу. Ему припомнили все озвученные на съездах и пленумах выступления, тексты которых писали сотрудники ЦК КПСС. Но когда дело дошло до свободных выборов нового руководителя Союза композиторов, предпочтение отдали тому же Хренникову. Потому что помнили, как после очередной уничтожающей критики разгромленные им композиторы получали из рук своего обидчика квартиры или отличные характеристики для поездки за рубеж. И потому что понимали, каких нравственных пыток стоит уважающей себя личности угождать высокопоставленным подонкам от идеологии, чтобы поддержать, а иногда и спасти творческих людей. Наконец, нравилась сама музыка Хренникова - жизнерадостная и искренняя, часто лукавая и неизменно талантливая.
Тихон Николаевич отлично знал настоящую цену большевистскому режиму. Один из его братьев был расстрелян в тридцатые по решению “тройки”, другого чудом удалось выцарапать из беспощадных лап наследников Дзержинского. Ведя двойную игру, Хренников не мог оступаться, он всегда был начеку и стремился до мелочей знать все, что происходит вокруг. Вот пример.
На проходившем в Малом зале Консерватории заключительном концерте Меж-дународного фестиваля современной музыки Леонарда с коллегами должна бы-ла играть струнное трио чешского композитора Яна Кубика. За несколько часов до выступления Кубик захотел послушать исполнителей. Внеся небольшие кор-рективы, автор остался доволен музыкантами и поинтересовался, сколько они получат за проделанную работу. Леонарда ответила, что за изучение и исполне-ние тридцатиминутного трио получит свою высшую ансамблевую ставку - пят-надцать рублей, остальные - по одиннадцать. Кубик недоверчиво улыбнулся: “Вы меня разыгрываете”.
После успешного выступления состоялось обсуждение заключительного кон-церта, на котором Леонарда не присутствовала. А когда через несколько дней встретилась с Хренниковым, он строго спросил: “Вы давно знаете Кубика?” - “Впервые встретились перед концертом”. - “Подробности. Уж очень усердно хвалил трио и особенно вас”. - “Кубик поинтересовался нашим гонораром. Я честно ответила”. Тихон Николаевич успокоился: мотивы чеха стали ясны. Хренников отлично понимал, какое впечатление производит на иностранцев (даже восточноевропейских) нищенская оплата труда советских музыкантов. Сам он делал все возможное, чтобы поднять ее, но натыкался на яростное со-противление Министерства культуры.

Послесловие
На этом записи, которые легли в основу книги, обрываются. Остается добавить, что со временем Леонарду перестал удовлетворять чисто скрипичный реперту-ар, и она организовала струнный квартет. В него вошли вторая скрипка Андрей Костин (муж Лили), альтист Геннадий Садовник и виолончелист Александр Смирнов. Если надо было, квартет превращался в квинтет, секстет или неболь-шой камерный ансамбль. Но в любом составе его качество определяла скрипка Леонарды, и остальные музыканты принимали это как данность. Работать с та-ким мастером, как Лиля было для них настоящим счастьем и большой творче-ской школой.
Квартет просуществовал почти двадцать лет. И все годы как из рога изобилия сыпались предложения сыграть самые разные современные произведения. Вре-мени на их разучивание, как правило, было очень мало, но коллегам передава-лись высочайшая самоотдача, яркое творческое горение скрипачки, и любой опус приобретал вдохновенное звучание.
Не проходило недели, чтобы Лиля в том или ином качестве не выступила в До-ме композиторов, которому постоянные посетители даже в шутку предложили присвоить имя Леонарды Бруштейн. А редактура Дома всерьез утверждала, что без Лилиных выступлений его деятельность может вообще прекратиться. Это утверждение оказалось пророческим: после распада Советского Союза и Союза композиторов СССР скрипачка прекратила постоянные выступления, и жизнь в Доме композиторов угасла.
Однако от ежегодных сольных концертов Леонарда не отказалась, и последние десять лет жизни продолжала преподносить своим слушателям новые програм-мы, соединявшие классику, произведения друзей-композиторов и даже джаз. Как-то скрипачка решилась на эксперимент - сыграла Сен-Санса и Гершвина в сопровождении синтезатора.
Для ЦК КПСС Дом композиторов представлял собой прежде всего идеологиче-ский объект, который обязан был все программы концертов отправлять в пар-тийную цитадель. Так, независимо от Леонарды, ее концертная деятельность по пропаганде советской и современной мировой музыки стала известна высшему иерархическому кругу, и он если и не помог, то во всяком случае не препятствовал присвоению скрипачке звания Заслуженной артистки РСФСР. Помогла только секция музыки ЦК, где заведующим был однокашник по Консерватории и доброжелатель Лили Юра, простите, Юрий Константинович Курпеков, прекрасный музыкант и лауреат нескольких конкурсов.
Но по-настоящему заслуженное признание пришло к Леонарде тогда, когда от ЦК КПСС ничего уже не зависело, да и сама эта организация оказалась на исто-рической помойке.
12 февраля 1993 года президент Ельцин подписал Указ о присвоении Леонарде Бруштейн звания народной артистки России.
И все же постоянная неравная борьба с чудовищем по имени социалистическое государство за естественное право таланта выступать перед широкой аудитори-ей окончилась поражением Леонарды.
Страшная печать молчания, наложенная на творчество скрипачки, подточила ее здоровье. Во время долгой и мучительной болезни она больше всего сокруша-лась о том, что не может играть, а значит - жизнь потеряла смысл.
Перед самой смертью судьба немного сжалилась над ней, подарив возможность подержать в руках первый авторский компакт-диск. Два другие вышли после ее кончины. Таким образом еще раз подтвердилась горькая российская истина: “Нет пророка в своем Отечестве”.
Жизнь Леонарды Бруштейн оборвалась ранней весной 1999-го года. Но не умерло ее прекрасное творчество, сохраненное в пластинках, компакт-дисках, концертных записях.
“Блажен, кто рядом славных дел
Свой век украсил быстротечный.”* \* А. К. Толстой\

П Р И Л О Ж Е Н И Я

РОДОСЛОВНАЯ ЛЕОНАРДЫ БРУШТЕЙН
Мать
Мать Леонарды Роза Абрамовна (в девичестве Мархасина) потомственная ин-теллигентка. Отец матери - дед Абрам (Абба) - был школьным учителем, хоро-шо образованным человеком. Его первая жена, мать Розы, умерла вскоре после рождения дочери и воспитывала девочку вторая жена дедушки Аббы. От перво-го брака у него было четверо детей, как и жена, светленькие. Еще трое, от вто-рого брака, черненькие. Вскоре после революции Мархасины перебрались в Ленинград. Все кроме Розы, она уже жила в Москве у мужа Носона.
Бабушка Розы - прабабка Леонарды - была полькой довольно высокого дворян-ского происхождения. В институте благородных девиц княжны Оболенской она получила самое престижное для женщин того времени образование. И тут возникла ситуация, подобная той, в которую впоследствии пришлось вмешаться отцу Леонарды Носону (об этом речь впереди). Бабушка Розы влюбилась в еврейского юношу. Конфликт между двумя религиями - христианством и иудаизмом кончился тем, что прабабка приняла веру мужа. Этого родня ей никогда не простила и отказала отступнице во всякой поддержке. Родившимся впоследствии детям прабабка дала отличное воспитание. Девочек устроила в тот же институт благородных девиц, который когда-то окончила сама, что для провинциальной еврейской семьи стало вопиющим исключением. Прекрасное домашнее воспитание, аристократическую вышколенность вместе с семейными традициями унаследовала и Леонарда.
Еще одна интересная подробность. Роза Абрамовна была троюродной сестрой отца Майи Михайловны Плисецкой - Михаила Плисецкого, его семья тоже из Гомельской губернии. Брат Майи Михайловны Азарий какое-то время учился в Центральной музыкальной школе при Консерватории, и матери Лили и Азари-ка, ожидая, когда у детей кончатся занятия, имели возможность вволю нагово-риться и выяснить происхождение и родственные связи своих семейств.





Отец
Дед Леонарды по отцовской линии, владелец большого лесного угодья и торго-вец лесом Залман Бруштейн был удачливым коммерсантом и уважаемым граж-данином города Новозыбкова Гомельской губернии. Душа семьи - бабушка Ги-тель - содержала прекрасный дом с садом. Хозяйство было большое, продукты на зиму закупали возами.
У Залмана и Гители родились два сына, старший Савва и младший Носон, бу-дущий отец Леонарды. Благодаря небольшой разнице в возрасте братьев, их ин-тересы во многом совпадали. Оба сына Залмана были всегда нацелены на проказы, далеко не всегда невинные. По закону жанра в компании злоумышленников должны быть мозговой центр и исполнители. А поскольку компания состояла всего из двух шалопаев, роли распределились поровну. Младший, Носон - мозговой центр, старший, Савва - идеальный исполнитель.
Представьте себе праздничный день, по центральной улице Новозыбкова сте-пенно дефилируют уважаемые граждане, сливки городского общества. Взаим-ные приветствия, мужчины снимают шляпы и котелки, дамы жеманно приседа-ют. Точно рассчитав момент, Савва с крыши Залмановского дома выдувает из трубочки чернила на кружевные наряды генеральских дочек. Дочки в слезах, дамы в истерике, мужчины зовут околоточного… в общем, праздник испорчен. Разъяренный пристав врывается в дом Бруштейнов и… застает идиллическую картинку: в гостиной два мальчика из хорошей семьи старательно готовят уроки и ангельскими глазами вопросительно смотрят на пристава, который неуместным вторжением нарушил интеллектуальный процесс…
Спустя почти восемьдесят лет народная артистка России Леонарда Бруштейн гостила у любимой двоюродной тети Эси. Тетя Эся с гордостью представила ее очень древней представительнице рода Бруштейнов и объяснила, что Леонарда - дочь Носона и племянница Саввы. Давно утратившая интерес к миру и ко всему безучастная реликтовая старуха вдруг ожила, встрепенулась, с паническим ужасом посмотрела на именитую родственницу и неожиданно громко закричала: “Савва? Это же бандит!” Дипломатичная тетя Эся с трудом замяла назревавший скандал…
Савва и Носон окончили хедер - начальную школу при местной синагоге - и коммерческое училище. Однако дело отца им продолжить не удалось: грянула революция, и семья Бруштейнов из уважаемой перешла в категорию социально враждебной. Носон поступает на службу в новозыбковскую милицию, которой руководит жена знаменитого красного командира Щорса и получает пистолет. Деревянный, зато в настоящей кобуре. Семейная хроника не сохранила свиде-тельств о том, как в страхе перед этим грозным оружием трепетали местные преступники, зато известна история в классическом жанре детективной мело-драмы. История, по иронии судьбы ставшая для клана Бруштейнов чуть ли не традиционной.
Приятель Носона - тоже еврей - и русская девушка полюбили друг друга и хоте-ли пожениться. Однако родители, религиозные ортодоксы, имели на этот счет собственное мнение. “Брак должен быть осенен звездой Давида!” - с пафосом восклицали одни. “Нет, православным крестом!” - твердо отвечали им. И те и другие стояли насмерть. Влюбленные решили бежать в Москву, благо ценз оседлости новая власть отменила.
Ключевая сцена: новозыбковский вокзал, решительно настроенные родствен-ники, заключив временный союз, перекрывают перрон, чтобы перехватить бег-лецов. Но доблестный милиционер сажает их через противоположную плат-форму… В Москве молодые люди соединили свою судьбу и до конца долгой счастливой жизни сохранили признательность другу.
А вскоре приехали в Москву и поступили в Менделеевский Химико-технологический институт братья Бруштейн. Учеба давалась им легко, и стар-ший - Савва - этого не скрывал. Напрасно. Закомплексованная идеей всеобщего равенства революционная часть студенчества добилась исключения гордеца. Чтоб не высовывался. Благо и повод подходящий подвернулся - непролетарское происхождение. Забавно, что сын тех же родителей Носон был председателем студенческого комитета, обладавшего в первые послереволюционные годы огромными правами - вплоть до отстранения профессоров от преподавания. По причине недостаточной квалификации или отсутствия идейной стойкости. Председатель могущественного студкома добился восстановления в институте старшего брата. До самой смерти Саввы (а умер он рано, лет тридцати) Носон трогательно опекал его.

“Блажен муж…”
Розу и Носона с детства связывала крепкая дружба, перешедшая в любовь. Как многие цельные натуры, это чувство они пронесли через всю жизнь. Первым из Новозыбкова в Москву уехал Носон, затем, окончив фельдшерское училище, за ним последовала Роза. Но сначала, чтобы власть рабочих и крестьян примири-лась с ее наследственным грехом - непролетарским происхождением - Розе пришлось какое-то время служить писарем в одной из воинских частей Красной армии и в милиции.
В Москве Носон и Роза поженились. Молодая студенческая семья ютилась в коммуналке с протекающим потолком. Зимой температура в комнате редко поднималась выше двенадцати градусов, и нередко супруги просыпались с ине-ем на головах. Подвязав подошвы ботинок веревками, Носон по ночам отправ-лялся разгружать вагоны, а днем учился.
В 1927 году у Бруштейнов родился первенец - Александр. К тому времени, ко-гда Носон ценой невероятного напряжения закончил работу над дипломом, ша-ловливое чадо подросло, но еще не ведало, что творит. Вымазанными в масле ручонками Сашенька прошелся по чертежам… пришлось все делать заново и сдавать выпускные экзамены годом позже…
Умы студентов в ту пору кипели политическими страстями. Митинги и демон-страции чуть ли не ежедневно сотрясали первопрестольную. По одной стороне улицы шла колонна с портретами Ленина, по другой - его верного соратника Троцкого. Как-то близкий друг семьи уговаривал Носона пойти с ним на собра-ние троцкистов. Носон отказался. Все, что выходило за рамки любимой химии мало интересовало его. К тому же он, хоть и не был верующим, придерживался очень чистоплотной мудрости из Псалтыря: “Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых”.
Отстраненность от политики помогла Носону уцелеть даже в самые мрачные годы сталинизма. А друг семьи, когда сладкий угар относительной свободы рассеялся, навсегда сгинул в ГУЛАГе: за единственное посещение того злополучного собрания его объявили троцкистом…
Носону, блестящему ученому, неоднократно намекали, что пора бы вступить в партию. Носон неизменно отвечал, что к этому “ответственному шагу” еще не готов. Кстати, объективно он был прав: обладая великолепной памятью, так и не сумел до конца жизни одолеть хотя бы первую страницу биографии Сталина. И когда в тридцать с небольшим лет Носон возглавил Институт азота, его доверительно извещали о принятых на партсобраниях решениях, ибо ходить на “совет нечестивых” он не имел права.
У Носона не было национальных пристрастий, он оценивал людей по иным параметрам. И до конца жизни с благодарностью вспоминал русского соседа-сапожника, который в Новозыбкове спрятал его и Савву от разъяренной толпы погромщиков.

Рождение Лили
В отличие от стихийно ворвавшегося в неустроенную жизнь Бруштейнов Алек-сандра, Леонарда была запланированным ребенком. Она родилась 13 апреля 1935 года. Молодой ведущий инженер, стоявший у истоков создания Института азота, талантливый ученый, автор оригинальных научных разработок Носон Бруштейн мог позволить себе иметь домоправительницу и приходящую работ-ницу, которые поддерживали идеальный порядок в отдельной трехкомнатной квартире в центре Москвы. Квартира была частью института, перепланирован-ная под жилое помещение. Одна из дверей вела прямо в конференц-зал. Спустя несколько лет через эту дверь маленькая Лиля будет появляться во время тор-жественных мероприятий и концертов и играть ученым мужам на скрипке.
В роддоме новорожденную долго не решались показать матери. И когда ее тер-пению пришел конец, главврач попытался объяснить: “Вы не волнуйтесь, де-вочка нормальная, вот только…” “Принесите ребенка!” - перебила Роза Абра-мовна.
То, что Роза увидела повергло ее в шок. В пеленках лежало похожее на обезь-янку существо, сплошь, вплоть до лица, покрытое волосяным покровом. Взгляд пронзительных, горящих как уголья глаз, казалось, светился пониманием ошиб-ки природы.
Осмотрев девочку, известнейший педиатр профессор Сперанский достал “веч-ное перо”, выписал рецепт и сказал: “Случай, конечно, уникальный. Но главное не в физиологической патологии - купайте дочку в растворе, который я выписал, и волосы исчезнут. Однако со спокойной жизнью вам отныне придется расстаться, ребенок очень эмоционален и легко возбудим. Иногда это признак творческой одаренности”.
Профессор не ошибся. А пока, не желая подчиняться роддомовскому расписа-нию, своенравное дитя ело, когда хотело, бодрствовало, когда другие спали. Казалось, новый человечек с первых шагов пытается приучить окружающих, что будет жить так, как сам считает нужным.
Носон отнесся к появлению в семье странного ребенка на удивление спокойно: “Это моя дочь, и я ее очень люблю”. Дочь всю жизнь отвечала отцу безгранич-ной преданностью. А домработница Надя, увидев волосатого ребенка, всплес-нула руками и с деревенской непосредственностью воскликнула: “Мыша, зве-рюга, я к ней не притронусь!” Но очень скоро привязалась к малышке и, когда через пару месяцев волосы окончательно выпали, удовлетворенно мурлыкала: “Какая же ты красивая и чистая, а уж страшненькая-то была…”
Деду Аббе надоели маневры Розы и Носона, которые старались оттянуть его свидание с внучкой. Он без предупреждения примчался из Ленинграда и чуть свет нагрянул в квартиру, сотрясая прихожую негодованием и погремушками - дед был увешан ими как новогодняя елка. Увидев девочку, все понял и умиро-творенно сказал: “Ну и дураки. Прекрасный ребенок”. А понаблюдав за ней, добавил: “Она вундеркинд, вы еще вспомните мои слова”.
Отношения с братом складывались у Лили непросто. Однажды, когда рядом не было родителей, любопытный Алик взял сестренку на руки, но та вывернулась, упала на пол, сломала ножку и долго лежала в гипсе. Но в долгу не осталась. Когда непоседливый братец снова приблизился к сестре, она крохотными ост-рыми коготками мертвой хваткой вцепилась в его лицо. Расписанный зеленкой Алик был похож на индейца. Отводя глаза, он объяснял приятелям: “Подрался с соседской кошкой…”
За бурными событиями родители лишь через несколько месяцев вспомнили, что дочери давно пора дать имя. “Сара” - предложил Носон. Лет десять назад жена, наверное, согласилась бы. Но не теперь, в тридцать пятом, когда Отцу Народов надоело, скрепя сердце, играть в интернационализм. “Носон, тебе мало, что она - Бруштейн? - печально возразила жена. - Или ты хочешь осложнить своей дочери жизнь?” - “Хорошо - согласился Носон, - назови первое имя, которое придет тебе в голову”. И Роза неожиданно выпалила: “Леонарда”. Впоследствии Роза Абрамовна так и не смогла объяснить, почему произнесла именно это экзотическое и к тому же совсем не женское имя. Но такое артистичное! Уж не Всевышний ли, наперед зная судьбу своего творения, вложил в Розины уста это звонкое, похожее на музыкальный аккорд сочетание звуков?

Домоправительница
Марию Ивановну Бруштейны называли не домработницей, а домоправительницей, что было справедливо, поскольку полностью отвечало ее статусу в семье.
Марию Ивановну Лиля помнила с тех пор, как начала осознавать окружающий мир. Как многие деревенские молодки, Маруся покинула родные места, когда стало ясно, что от новой власти ничего хорошего крестьянам ждать не прихо-дится. Девушка пошла в услужение к состоятельным городским семьям и в конце концов окончательно осела у Бруштейнов. Она прекрасно готовила и умела сервировать стол, а уборкой комнат занималась та самая Надя, которую так напугал волосатый младенец.
Когда родилась Лиля, Маруся была уже Марией Ивановной. В становлении ха-рактера будущей скрипачки домоправительница сыграла немалую роль, и было бы несправедливо обойти вниманием этого прекрасного человека. Она прони-калась симпатией к людям, способным по достоинству оценить ее стряпню. Ли-лю домоправительница любила не только за отменный аппетит - женщина об-ласкала ее всем своим нерастраченным материнским чувством.
От непоседливой девочки постоянно приходилось ждать подвоха. Она могла исправить в школьной тетради брата хорошую оценку на единицу или под сто-лом связать шнурки ботинок гостей. Когда они вставали и, поблагодарив хозя-ев, собирались уходить, первое же движение приводило к всеобщей свалке.
Как только над маленькой проказницей нависала угроза наказания, она кида-лась в кухню и утыкалась лицом в передник Марии Ивановны. Этот вкусно пахнущий пряностями передник был надежной защитой, домоправительница грозно подбоченивалась и требовала оставить ребенка в покое.
Лиля платила ей трогательной привязанностью. Мария Ивановна всегда первой слушала детские скрипичные опыты, ей девочка пересказывала газетные но-вости, а главное - прочитанные книжки. Особенно любили они сказку про Хромушу - уточку, которой злые мальчишки сломали крыло и лапку. Каждый раз, когда рассказ доходил до самого трагического места - мороз сковал пруд и бедная птичка не могла улететь на юг, - Лиля и домоправительница в голос ры-дали. Успокаиваясь, Мария Ивановна утирала слезу и приговаривала: "У тебя доброе сердечко. Люди не всегда ценят доброту, но на том свете тебе обязательно зачтется".* /* О "том свете" малышка тогда, конечно, не думала, да и вряд ли знала, что это такое. Примечательно другое: эту историю Леонарда вспомнила лишь незадолго до смерти, когда была уже тяжело больна./
Мать постоянно внушала Лиле, что она некрасивая. Трудно объяснить, зачем Роза Абрамовна говорила это. Может быть, чтобы дочь не отвлекалась от учебы? Наконец Лиле надоело, и она заявила: "Раз я некрасивая, ты мне не ма-ма. Буду называть тебя Розой Абрамовной". Мария Ивановна гневно качала го-ловой: "Неправда твоя, Абрамовна! Да у нас в деревне у девки от парней отбоя бы не было!"
Когда Лилю собирали на концерт в Кремле, домоправительница истово крестилась: "Господи, пронеси. К супостату повели..." Имени "супостата" она никогда не произносила.
Мария Ивановна одной ей ведомыми путями первой узнала о возвращении Бруштейнов из эвакуации (взять домоправительницу с собой в Пермь Бруштейнам не разрешили) и сразу примчалась, обнимала всех по очереди и плакала, плакала, плакала... у состарившейся женщины не было никого роднее этой семьи, она привязалась к ней до самого донышка своей большой и чистой души.
"Рабочая" продовольственная карточка Лили произвела на домоправительницу глубокое впечатление. Мария Ивановна долго вертела ее в руках, осмысливая новую реальность: теперь в доме два кормильца - Носон и его дочь. Осталь-ные - иждивенцы. И, прогоняя Розу Абрамовну из кухни, строго выговорила: "Иди, порхай перед гостями, развлекай их. Какие у тебя еще заботы? Это мы с Лилечкой труженицы".
Мария Ивановна радовалась отличным школьным отметкам Лили и ее многоча-совым занятиям на скрипке. И очень уважительно относилась к Ямпольскому, с которым общалась только по телефону. Если он болел, диктовала народные ре-цепты, и они всегда помогали.
По-своему лечила домоправительница и всю семью Бруштейнов. Когда врач прописал Лиле овощную диету, девочка взбунтовалась. Мария Ивановна выра-зительно прищурила глаза и приложила палец к губам: мол, не возражай, со всем соглашайся, а дальше мы сами разберемся.
А дальше было так. На глазах у родителей домоправительница несла в детскую два судка. В верхнем, открытом, дымился постный овощной супчик. В Лили-ной комнате из нижнего судка извлекался крепкий куриный бульон с белым мясом, а его место занимал супчик. Иногда в придачу к бульону Мария Ивановна доставала из широкого кармана фартука завернутый в чистую тряпицу кусок мягкого, таявшего во рту сала - дар деревенских родственников.
Наконец врач объявил, что, благодаря правильному уходу и диете, больная пошла на поправку даже быстрее, чем он предполагал. "Ну, малышка - торжест-венно обратился он к Лиле - соскучилась по курочке и мясцу? Теперь ешь что хочешь".
Однажды Носон Залманович вернулся из командировки усталый и хмурый - что-то там не заладилось. И на другой день слег с обширным инфарктом. Ма-рия Ивановна на коленях стояла перед его постелью и умоляла: "Зиновьич, родной, выживи, пожалуйста, обязательно выживи. Хорошему человеку нельзя уходить так рано..." Потерявший речь "Зиновьич" смотрел на домоправительни-цу все понимающими глазами. И выжил. Мария Ивановна не сомневалась, что спасла его панацея от всех болезней, - все то же деревенское сало. Глядя, с ка-ким аппетитом его наворачивают отец и дочь, ахала: "Вот тебе и евреи! Попро-бовала бы я угостить свининой деревенского сапожника Соломона, - другой раз на порог бы не пустил..."
Много позже, провожая Леонарду на вступительные экзамены в Консервато-рию, осеняла ее крестным знамением: "Бог даст, сдашь свой марксизьм".
Когда в 1952 году коммунистическое руководство начало раскручивать "Дело врачей", Мария Ивановна вошла в кабинет Носона и решительно заявила: "От-дай девку мне, Зиновьич. Покуда не утрясется. Она, как и я, чернявая, сойдет за родню". Носон Залманович полез за носовым платком... А домоправительница зачастила в церковь, молилась за "своих" евреев и всех евреев вообще. Молит-вы заканчивала словами: "Господи, не дай супостату власти над ними". Именно в нем, “супостате”, видела Мария Ивановна все зло - и еврейского народа и своего, русского: она не забыла раскулачивание…
А вскоре "супостат" отдал душу. Надо думать, не Богу. Домоправительница первой услышала по радио радостную весть и влетела в гостиную: "Буду готовить праздничный стол!" Роза Абрамовна замахала руками: "Тише, Ивановна! Услышат соседи - донесут..."
В школе допытывались у Лили: "Почему у тебя глаза сухие? Весь народ плачет от горя!" - "Я все слезы дома выплакала" - ответила девушка. И это была сущая правда. За домашним столом Бруштейны и Мария Ивановна утирали слезы радости…
Как-то домоправительницу взяли в Большой зал Консерватории. А после кон-церта повели за кулисы, где она впервые встретилась с Ямпольским. Мария Ивановна авторитетов не признавала и сурово сказала профессору: "Смотри, береги мою девку-то!" Абрам Ильич учтиво поклонился.
В фойе внимание домоправительницы привлек портрет красивого человека: "Видный мужчина. Кто же это такой?". "Один из братьев Рубинштейнов, они построили консерватории в Москве и Петербурге" - объяснила Лиля. "Они что же - евреи?" - "Крещеные. А их крестным был сам государь-император". Мария Ивановна возмутилась: "Евреи на свои кровные построили Консерваторию, а тебя не хотят туда принимать?!"
Как мы уже знаем, в Консерваторию Леонарда все же поступила. Ей самоот-верженно помогал в этом директор Центральной музыкальной школы Розанов, о чем знала и домоправительница. Под предлогом: "Хочу посмотреть, где ты училась" она увязалась с Лилей в ЦМШ, не колеблясь зашла вместе с ней в кабинет директора и склонилась в земном поклоне: "Спасибо, отец родной! За девку спасибо". И вышла, предоставив Леонарде объяснять оторопевшему Ро-занову степень ее родства с похожей на сказочный персонаж бабулей.* \* Впо-следствии, благодаря публику за аплодисменты, скрипачка всегда склонялась перед ней в этом земном поклоне.\
Зато к тем, кто становился на Лилином пути, домоправительница была нетер-пима. Вскоре после того, как Леонарду сняли с Парижского конкурса, позвонил Ойстрах. К телефону подошла Мария Ивановна. Давид Федорович назвался и попросил позвать Лилю. Но вместо того чтобы выполнить просьбу, домоправи-тельница высказала великому скрипачу все, что о нем думает: “Ты почему мою девку с конкурса снял? Не ты ее готовил, не тебе снимать. А готовил ее Ильич, царство ему небесное. Плохой ты человек”. И повесила трубку.
“Не выходи замуж за еврея - поучала Лилю Мария Ивановна. - Он вертлявый и ты вертлявая, не сойдетесь характерами. А выходи за русского, он твою вертля-вость ценить будет”. Личная судьба Леонарды полностью подтвердила правоту домоправительницы. А точнее - названной бабушки, которой и стала в действи-тельности для Лили замечательная русская женщина.


ФРАГМЕНТЫ РАДИОИНТЕРВЬЮ (Сокращены факты и описания событий, о которых рассказывается в первой части книги.)

ВЛАДИМИР ПОЗНАНСКИЙ И ЛЕОНАРДА БРУШТЕЙН
Московская городская сеть. 04.07.87.

ПОЗНАНСКИЙ: Двадцать пять лет выходит на сцену заслуженная артистка РСФСР, лауреат Всесоюзного конкурса музыкантов-исполнителей, солистка Московской государственной филармонии Леонарда Бруштейн.
Особенность ее исполнительской деятельности - непреходящий интерес к про-изведениям советских композиторов. Их изучение даёт скрипачке истинное творческое удовлетворение.
БРУШТЕЙН: Я люблю новое, люблю думать над этим новым. И стремлюсь, чтобы премьеры произведений композиторов были услышаны публикой. .
ПОЗНАНСКИЙ: Вы играли почти все скрипичные произведения, написанные советскими композиторами, вашими современниками.
БРУШТЕЙН: Причем самых разных жанров. Но любое произведение - выраже-ние творческой сущности композитора. Я особенно бываю счастлива, когда, впервые исполнив новое произведение, слышу от автора: “Вы сыграли глубже, чем я задумал”. А если при этом и зал горячо принимает музыку, большего ни-чего не надо.
ПОЗНАНСКИЙ: Кто-то подсчитал, что если бы Бруштейн каждый день играла по одному произведению советского композитора, которое она когда-то испол-нила, этот концерт длился бы непрерывно четыре года. А ведь в её репертуаре еще немало сочинений русских и зарубежных композиторов.
Рассказывает музыковед, заместитель председателя Комиссии по музыкально-эстетическому воспитанию детей и юношества Союза композиторов СССР Пётр Васильевич Меркурьев.
МЕРКУРЬЕВ: Когда я слушаю Бруштейн, вспоминаю пушкинские слова: ”Служенье муз не терпит суеты. Прекрасное должно быть величаво”. Бруштейн всю жизнь служит музыке. Без суеты. Она истово верит в правду своего искусства. Леонарда страстная, невероятно эмоциональная скрипачка. Но при этом никогда не позволяет себе дурного вкуса, умудряется в каждом новом произведении найти ту музыкальную пружину, которая может заразить зал. Ее принцип - просветительство. Найдите мне скрипача, который бы играл столько популярной музыки. Сыграть, предположим, “Венгерский танец” Брамса сейчас не каждый скрипач отважится, потому что есть записи выдающихся, величайших скрипачей нашего времени и прошлого, которые исполняли настолько гениально эту музыку, что после них страшно играть. Она не боится. Потому что играет по-своему. Необыкновенный темперамент, удивительная музыкальность творчества Бруштейн заставляют поверить именно в её интерпретацию. Я знаю, как высоко ценили эту солистку наши классики. Композиторы Кара-Караев, Шостакович и Дмитрий Борисович Кабалевский, с которым мне довелось работать десять лет, говорили о Бруштейн, как об очень большом музыканте.

ВЛАДИМИР ПОЗНАНСКИЙ И ЛЕОНАРДА БРУШТЕЙН
“Радио России”. 20.10.91.

ПОЗНАНСКИЙ: Жизнь круто изменилась, вы много выступаете в концертах. Можно сказать, что вы теперь счастливы?
БРУШТЕЙН: На этот вопрос однозначно ответить трудно. Всю жизнь я была фанатично предана своей профессии. После истории с аспирантурой, которая на меня очень сильно подействовала психологически, мой творческий путь складывался не так уж гладко. Я знала, что такое несправедливость, я знала, что такое снятие c международного конкурса незадолго до выезда за границу. Такие удары перенести нелегко. К счастью, находились люди, которые в трудную ми-нуту приходили на помощь. Я очень благодарна моему профессору Давиду Фё-доровичу Ойстраху, Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу, Дмитрию Борисовичу Кабалевскому. Давид Фёдорович меня порекомендовал в концертную поездку, после которой мы с Дмитрием Борисовичем работали ещё 25 лет. И Араму Ильичу Хачатуряну, и Тихону Николаевичу Хренникову, который очень много помог мне в жизни. И Никите Владимировичу Богословскому, с которым я до сих пор связана тесными творческими узами, которого бесконечно уважаю, который написал произведения специально для меня. И которого я с громадной любовью и громадным наслаждением играю не только в его авторских, но и в своих концертах.
Однако, несмотря на всё это, моя творческая судьба остается очень трудной. Потому что я не числилась и до сих пор не числюсь в штате ни одной концерт-ной организации. Я вот уже 31 год работаю в Московском Художественном театре. Я была туда принята сразу солистом. Но МХАТ - драматический театр, и разовые, пусть даже частые концерты осложняются этим формальным обстоя-тельством. Так что пока особого облегчения я не почувствовала. И если в связи с переменами моя творческая жизнь сложится более удачно, буду этому только рада.
ПОЗНАНСКИЙ: Несмотря на многолетнюю успешную концертную деятель-ность, вас до сих пор не принимают в штат филармонии…
БРУШТЕЙН: Работать в Московской государственной филармонии солистом всегда было моей заветной мечтой. Но после злополучной истории с аспирантурой мне было запрещено работать везде. Тем не менее тридцать лет я тесно связана концертной деятельностью с МГФ, но пока еще со мной не подписан договор, хотя и обещают сделать это в ближайшее время. Опять-таки надеюсь на перемены в нашей стране, возможно они сыграют для меня благоприятную роль и договор будет наконец подписан.




ВЛАДИМИР ПОЗНАНСКИЙ О ЛЕОНАРДЕ БРУШТЕЙН
“Радио России”. 05.01.92.

ПОЗНАНСКИЙ (после прозвучавшей музыки): Вы слушали “Скерцо” Никиты Богословского в исполнении заслуженной артистки РСФСР Леонарды Бру-штейн. О ней мы рассказывали в нашей прошлой передаче. Напомним, из-за серьёзного конфликта с чиновницей Министерства культуры, конфликта, в ко-тором правота Леонарды Бруштейн не вызывает сомнения, творческая судьба скрипачки складывалась очень трудно. Несмотря на поддержку и высокую оценку её профессиональных достоинств выдающимися музыкантами совре-менности, до сих пор её не принимают на работу в качестве солиста в Москов-скую государственную филармонию, хотя количество разовых выступлений от этой организации у Бруштейн больше, чем у иных штатных музыкантов. Фор-мальный повод отказа: согласно положению, музыканта должен прослушать художественный совет, в данном случае его струнная секция. И решить, достоин тот или иной исполнитель стать солистом филармонии. Бруштейн от выступления перед советом отказывается, что на первый взгляд можно расценить как неуверенность в своих силах. Однако не будем торопиться с выводами, они - впереди. А сейчас послушайте композицию из четырёх телефонных разговоров с людьми, от которых непосредственно зависит решение проблемы. Первый разговор - с директором Московской государственной филармонии Юрием Петровичем Прибегиным.
ПРИБЕГИН* /*Здесь и далее стилистика речи респондентов полностью сохра-нена.\: Я очень хорошо знаю это имя, Бруштейн. Я знаю её как исполнительни-цу. Но у нас существует положение, по которому принимаются на работу в фи-лармонию - на разных условиях - через прослушивание художественного совета. Она имеет право обратиться туда. Её прослушают и примут решение, Вот и всё. Это для всех одинаково. Но я её знаю очень хорошо.
ПОЗНАНСКИЙ: Ваше личное мнение о Бруштейн как музыканте?
ПРИБЕГИН: Моё личное мнение как о музыканте положительное, и она это знает. Она - профессионал, много у нас работает. При положительном решении художественного совета у меня препятствий нет. У меня даже и сейчас нет пре-пятствий. Но существует законоположение. Мы же правовое общество пытаем-ся построить.
ПОЗНАНСКИЙ: Набираю номер телефона директора Концертного объединения филармонии Вячеслава Евгеньевича Трофимова.
Вячеслав Евгеньевич, вы, не как должностное лицо, а как разбирающийся в музыке человек считаете, что Леонарда Бруштейн достойна стать солисткой фи-лармонии?
ТРОФИМОВ: Вы знаете, я вообще считаю, что надо идти навстречу человеку - прежде всего. Но в этой ситуации, тут складываются взаимоотношения… Но это всё-таки, будем так говорить, через творческих людей. По разному отноше-ния. Я лично думаю, здесь можно заключить договор как с солисткой. У нас есть художественный руководитель новый, народная артистка Нинель Алексан-дровна Ткаченко. Вот к ней и надо. Если там будет взаимопонимание, то я, как руководитель возражать не буду.
ПОЗНАНСКИЙ: Что же думает о Леонарде Бруштейн Нинель Александровна Ткаченко?
ТКАЧЕНКО: Вот я с ней поговорила в первый раз. Мы с ней очень хорошо го-ворили. Прекрасно расстались, в хорошем состоянии. Но я при ней специально звонила Пикайзену. Он сказал: “Нет, ни в коем случае”. Вы поняли, да? Конеч-но, если бы она была помоложе, я бы за неё похлопотала. А так, понимаете, я не знаю даже, что делать. Пока комиссия не скажет, что она прослушала, я ничего не сдвину с места. Понимаете? Ничего. Она прекрасный человек, мне она очень симпатична, но я ничего не смогу сделать без Пикайзена и без Грача. И без ин-струментальной скрипичной секции ничего не смогу. А они наотрез, только чтобы слушалась.
ПОЗНАНСКИЙ: И вот последний, можно сказать, решающий разговор. С из-вестным скрипачом Виктором Александровичем Пикайзеном.
ПИКАЙЗЕН: Прежде всего, никто не сомневается, что она хорошая скрипачка. Вы знаете, мы её просто давно как-то не слушали. Вот это вся, собственно, про-блема.
ПОЗНАНСКИЙ: Но, например, Наталью Корсакову приняли в филармонию без прослушивания.
ПИКАЙЗЕН: Ну, видите ли, что касается Натальи Корсаковой, она лауреат двух международных конкурсов, очень талантливая скрипачка. А Лилю вот я в последний раз слышал, когда мы ещё учились.
ПОЗНАНСКИЙ: Леонарда Бруштейн тоже лауреат. Всесоюзного конкурса.
ПИКАЙЗЕН: Я не знаю об этом.
ПОЗНАНСКИЙ: Кроме того, ее как скрипачку отлично характеризуют Ростро-пович, Хренников, Щедрин. Разве этого мало?
ПИКАЙЗЕН: Вы понимаете, мы ничего против неё не имеем. Мы хотели просто послушать, как она сейчас играет. В этом вся проблема.
ПОЗНАНСКИЙ: Давайте подведём итоги. Как вы только что слышали, буквально все собеседники согласны с мнением Виктора Пикайзена о Бруштейн…
ПИКАЙЗЕН: Никто не сомневается, что она хорошая скрипачка.
ПОЗНАНСКИЙ: А если так, то что означает туманный намёк Трофимова?
ТРОФИМОВ: В этой ситуации, тут складываются взаимоотношения…
ПОЗНАНСКИЙ: Лично я понял так, что не объективная оценка творчества ис-полнителя может сыграть решающую роль, а взаимоотношения между музы-кальными деятелями. Никоим образом не хочу бросить тень на моих уважаемых собеседников, но если я ошибаюсь, пусть кто-то объяснит мне слова Трофимова иначе. А вам, дорогие радиослушатели, предлагаю представить себе, с каким чувством пойдёт на прослушивание скрипачка с давно сложившейся репутаци-ей, зная, что далеко не всё зависит от её мастерства. Что итог прослушивания может оказаться неблагоприятным из-за закулисной возни. Что не имеющие ни-чего общего с искусством выводы комиссии способны раздавить, навсегда уничтожить музыканта в глазах его коллег. Да и не только их. Потому и не за-хотела Леонарда Бруштейн подвергнуться риску быть публично высеченной, словно она не заслуженная артистка РСФСР, а незадачливый первоклашка из музыкальной школы. И уж никак не могу совместить слова Виктора Пикайзена о том, что безусловно очень талантливую Наталью Корсакову приняли в филар-монию без прослушивания благодаря её заслугам на конкурсе с тем, что сказал директор филармонии.
ПРИБЕГИН: Существует единое законоположение. Мы же правовое общество пытаемся построить.
ПОЗНАНСКИЙ: Уважаемый Виктор Александрович Пикайзен! Я очень ценю ваш талант. И если вы как человек глубоко понимающий психологию ранимой творческой натуры позволите себе ещё одно, допустимое в вышеупомянутых обстоятельствах исключение, ваше решение вряд ли серьёзно подорвет прин-ципы, на которых должно строиться правовое общество. Думается, вам и дру-гим членам совета не зазорно просто прийти на один из концертов коллеги. А если это так сложно, то может быть вас убедит исполнение заслуженной артисткой РСФСР Леонардой Бруштейн “Андалузского романса” Сарасате, который сейчас прозвучит. (В эфире музыка).* \*В 1994 году оставшееся прежним руководство Московской государственной филармонии вынуждено было принять в штат получившую звание Народной артистки России Леонарду Бруштейн. В ответ на предупреждение, что с предоставлением ей концертных площадок возникнут сложности, Бруштейн попросила не беспокоиться: «Теперь, когда я в штате, не сыграю от филармонии ни одного концерта». За многолетние унижения скрипачка могла позволить себе такую плату…\

ИВАН ВИШНЕВСКИЙ И ЛЕОНАРДА БРУШТЕЙН
“Радио-1”. “Музыкальная гостиная”.17.01.92.

ВИШНЕВСКИЙ: Обратимся к письму москвички Александры Прониной: “Всё чаще приходится узнавать о том, что творческая интеллигенция в массовом по-рядке покидает Россию. Хотелось бы услышать в передаче “Концерт-размышление” беседу с кем-либо из оставшихся музыкантов, так как печать всё своё внимание уделяет, по-моему, уехавшим”. Что же, предлагаю вашему вни-манию такую беседу. Но сначала - музыка. (Звучит музыка)
Знаменитая мелодия Шуберта “Аве Мария” звучала в исполнении заслуженной артистки России, скрипачки Леонарды Носоновны Бруштейн. Сегодня Леонарда Носоновна гость нашей студии. Ответьте, пожалуйста, нашей радиослушательнице: почему многие музыканты уезжают из страны? И почему вы не следуете их примеру?
БРУШТЕЙН: Каждый решает эту проблему сам. У нас сложные условия для му-зыкантов серьёзного жанра. Дело не только в бытовых трудностях, их можно преодолеть. Главная сложность для музыкантов, - непонимание, а это самое страшное. Исполнительское искусство зиждется на трех компонентах: компози-тор, исполнитель, слушатель. И если отсутствует хоть один компонент, искусство не состоится.
ВИШНЕВСКИЙ: А с третьим компонентом у нас неважно…
БРУШТЕЙН: Не просто неважно - катастрофа. Пустые залы. То, что происхо-дит сейчас, следствие порочной государственной политики. Долгое время ис-кусство находилось как бы в вакууме. Высокие слова о том, что искусство при-надлежит народу были только декларацией. Существовали спецшколы. Я сама закончила специальную музыкальную школу при Московской государственной консерватории, в которой были превосходные преподаватели, превосходная атмосфера, великолепно готовили профессионалов. Но эти профессионалы оставались без зрителя. Они все время как бы готовились на экспорт. Нужно было показать, что мы - передовая страна со всеми атрибутами цивилизованного общества. И прежде всего в области культуры. Искусственно создавались музыкальные праздники и концерты, искусственно собиралась аудитория. Когда поддержка для показухи прекратилась, оказалось, культура находится на таком низком уровне, что серьезное музыкальное искусство мало кому нужно, даже концерты исполнителей с мировыми именами проходят при полупустых залах. Люди считают, что в первую очередь им нужны продукты и промтовары. Не спорю, должно быть все. Но если человека не научили чувствовать и понимать прекрасное, он и бытовые трудности воспринимает трагичнее, чем они заслуживают. Пренебрежение к эстетическому воспитанию дает горькие плоды. И теперь мы пожинаем то, что сеяли десятилетиями.
Каждое лето на открытых сценах в парках культуры звучат концерты классиче-ской музыки. Не помню случая, чтобы места для публики были заполнены до отказа. Да и на этих местах сидят, по большей части, из любопытства. Даже в парке “Сокольники”, где прекрасная площадка и относительно подготовленная аудитория. Не хочу никого обидеть, я лишь констатирую факт. Я много бывала за границей и мне как художнику было интересно, как там относятся к искусст-ву. Так вот, в Германии, в парковой раковине, симфонический оркестр в полном составе играл сложнейшую музыку. Слушатели воспринимали ее предельно внимательно. Они не только заполнили все ряды, но и сидели в проходах на специально принесенных складных стульчиках. А какой овацией наградили оркестр! Теперь понимаете, почему уезжают из страны наши музыканты? И кто осмелится бросить в них камень?
Что касается меня, то, наблюдая за тем концертом, я испытала искреннюю боль за свою Россию, которую очень люблю, в которую вросла корнями и к которой привязана всем сердцем. А потому никогда не покину ее. Хотя и понимаю, что профессионал моего уровня найдет работу на Западе. Правда, там тоже при-шлось бы доказывать свое право на место под солнцем. Ибо уж очень трагиче-ски сложилась моя творческая судьба здесь, и у меня нет достойного имиджа.
ВИШНЕВСКИЙ: Да, Родина оказалась к вам неласкова…
БРУШТЕЙН: Да, она оказалась ко мне неласкова. Но, как говорят американцы: “Эта страна ошиблась, но это - моя страна”. Очевидно, время было такое. Стыд-ное время. Трудности встречались на моем пути непрерывно. Мне трудно было в пятьдесят третьем году, сразу после “дела врачей”, поступить в Консервато-рию, но я поступила и стала сталинской стипендиаткой. Мне не дали поступить в аспирантуру, меня нигде не принимали на работу. В конце концов я оказалась во МХАТе, а концертной деятельностью занимаюсь как солист в филармонии. Меня снимали с международных конкурсов.
ВИШНЕВСКИЙ: А какая была мотивация?
БРУШТЕЙН: А никакой. В то время мотивация не требовалась. Снимали и все…
ВИШНЕВСКИЙ: Леонарда Носоновна, я надеюсь, нашу передачу слушают сейчас мальчики и девочки, молодые люди, которые учатся - кто-то в музы-кальной школе, кто-то в училище, а кто-то и в Консерватории. Их, несомненно, заинтересовал наш разговор. Что бы вы могли им сказать о специфике своей работы? О том, что их, быть может, ждёт в нашей стране?
БРУШТЕЙН: Пусть они знают, что это специальность, прежде всего, громадно-го, титанического, нечеловеческого труда и напряжения. Должна быть абсо-лютная самоотдача, стопроцентная, иначе искусство не может существовать. И оно обязательно отомстит. Это тернистый путь, на него нужно становиться, только если чувствуешь, что ничто иное в жизни не нужно. Но если уж стал - нельзя ждать, когда слава сама настигнет тебя. Судьба талантливого человека редко складывается легко. Если нет больших связей или кровного родства с му-зыкальными авторитетами.
ВИШНЕВСКИЙ: А ведь у нас в искусстве немало “монархических” династий.
БРУШТЕЙН: К сожалению, более чем достаточно. Нередко из-за этого по-настоящему одарённые и бесконечно преданные своей профессии люди не мо-гут пробиться. Очень плохо, что в нашем искусстве существует такая кланово-семейная замкнутая структура. Каждый должен исключительно собственным творчеством доказывать, чего он стоит в искусстве. И получать только то, что заслуживает.
ВИШНЕВСКИЙ: Мне остается сообщить нашим слушателям, что. Леонарда Носоновна Бруштейн живёт в Москве и часто играет в столичных залах. И если увидите афишу, на которой будет написано ее имя, приходите на концерт. Уве-рен, вы не пожалеете.

ВЛАДИМИР ПОЗНАНСКИЙ О ЛЕОНАРДЕ БРУШТЕЙН
“Радио России”. 28.10.92.

ПОЗНАНСКИЙ (после прозвучавшей музыки): Это был финал знаменитой “Ча-коны” Баха в исполнении одной из лучших солисток, заслуженной артистки РСФСР скрипачки Леонарды Бруштейн. Её талант и мастерство достойны самого высокого звания, которое присваивается деятелям искусства нашей страны. Однако 27 мая этого года, на заседании Комиссии по наградам при президенте Российской Федерации, в звании народной артистки России Леонарде Бруштейн было отказано с формулировкой: “Для присвоения звания нет достаточных оснований”. Я решил выяснить подробности и позвонил по телефону председателю упомянутой комиссии по наградам Валентине Алексеевне Беловой. Она, по-моему, так и не поняла, о ком я спрашиваю: “У нас тысячи заявлений, где уж всех помнить. Сколько ей лет? Видимо, её заслуги в прошлом”. Говорю, что Бруштейн активно концертирует и зачитываю отзыв о ней Мстислава Ростроповича, которое на Белову никакого впечатления не произвело: “Ну и что? Ростропович, безусловно, великий музыкант. Но ведь есть и другие авторитеты”.
Другие? Пожалуйста. Цитирую мнение о скрипачке Тихона Хренникова. По-молчав, Валентина Алексеевна посетовала, что-де слишком много присваивает-ся нынче званий, надо бы сократить, а то как бы они не обесценились…
Представьте себе очередь к окошечку, откуда раздаётся голос чиновника: “Рас-ходитесь, граждане, званий на всех не хватит”. То есть абсолютно магазинная ситуация. Но звания всё-таки не колбаса, которой действительно на всех может не хватить. Звания должен получить каждый, кто заслужил. А кто, кстати, выбирает достойных? На этот вопрос Белова ответила: “В комиссии нет профессионалов специально по фортепиано, специально по скрипке, но в общем люди достойные, образованные”. Вот те на, а мнения профессионалов - да ещё каких! - внимания, оказывается, не заслуживают… И хотя я не исключаю, что в комиссии действительно заседали “люди достойные, образованные”, компетентности самой Беловой трудно доверять, после того как она задала мне любопытный вопрос: “Леонарда Бруштейн работает в московской или государственной филармонии”?
Валентина Алексеевна, в столице есть только одна - Московская государствен-ная филармония…
А теперь позвольте обнародовать ещё одно письмо, непосредственно адресо-ванное Комиссии по наградам.
“Уважаемые члены Комиссии! С большим удивлением и огорчением узнал о вашем отказе поддержать представление о присвоении звания народной артист-ки Российской Федерации замечательной солистке, скрипачке Леонарде Бру-штейн. В наше время огромное количество музыкантов с мировой известностью уехало навсегда за рубеж. И этот процесс, увы, продолжается. Происходит это не только по материальным соображениям, но и потому, что на их активную профессиональную и общественную деятельность не обращали должного внимания распоряжающиеся их судьбой чиновники-бюрократы, далёкие от искусства. Я уверен, что для музыканта, любящего свою Родину и не собирающегося её покидать, несмотря на жизненные тяготы и творческие сложности, надо создавать максимально благоприятные условия, уважительное отношение, моральное поощрение. В частности, в данном случае, Леонарда Бруштейн, будучи выдающимся явлением музыкальной жизни России и активнейшим образом проявившая себя в общественном плане (многие сотни бесплатных благотворительных выступлений на протяжении многих лет), явно заслуживает высокого звания народной артистки. У нас музыкантов-исполнителей такого таланта и мастерства можно перечесть по пальцам.
Я надеюсь, что уважаемая Комиссия найдёт возможность пересмотреть своё не-гативное решение.
С искренним уважением, народный артист СССР, заслуженный деятель ис-кусств и народный артист Российской Федерации Никита Богословский”.
Вот и всё. Надеюсь, что дальнейшие события будут развиваться не по басне Крылова “Осел и соловей”…





ВЛАДИМИР ПОЗНАНСКИЙ И ЛЕОНАРДА БРУШТЕЙН
“Радио России”. 11.03.93.


ПОЗНАНСКИЙ: Указом президента Леонарде Бруштейн присвоено звание на-родной артистки Российской Федерации.
Высокое мастерство скрипачки давно признано публикой и специалистами. Мстислав Ростропович, Тихон Хренников, Никита Богословский и многие дру-гие выдающиеся деятели музыкального мира в превосходных степенях отзыва-лись о её виртуозной игре, глубоком и тонком понимании исполняемых произ-ведений. “Радио России” рассказывало о нелёгком пути Бруштейн к официаль-ному признанию, которому препятствовали чиновники от искусства, их имена мы называли в эфире. И сегодня мы гордимся тем, что внесли свою - пусть не-большую - лепту в восстановление справедливости. И надеемся, что теперь у руководства Московской государственной филармонии исчезли последние со-мнения в том, что работа замечательной артистки в штате этой уважаемой орга-низации ещё больше поднимет её и без того высокий авторитет. Послушайте интервью, которое я взял у народной артистки Российской Федерации Леонар-ды Бруштейн.
Леонарда Носоновна, я поздравляю вас с присвоением высокого звания. Наивно спрашивать, что вы при этом чувствуете, и всё же…
БРУШТЕЙН: Нет, вопрос вполне закономерный. Конечно, чувство радости, огромного удовлетворения. И покоя. И еще - очень большое чувство гордости за то, что Указ подписан самим президентом России - страны, в которой я родилась и живу. Борис Николаевич поставил последнюю точку в этой затянувшейся эпопее. Мне кажется, он поступил справедливо.
ПОЗНАНСКИЙ: В вашем необозримом репертуаре произведения, наверное, всех более или менее значительных композиторов России. Вы с одинаковым вдохновением играете самые разные произведения?
БРУШТЕЙН: Представьте себе, да. Потому что я профессионал. И когда я бе-русь за какое-нибудь произведение, то я, прежде всего, подхожу к нему с точки зрения исполнителя-профессионала. Ищу в этом произведении те краски, те мотивы, тот характер, которые мне ближе как исполнителю. Как правило, нахожу опорные точки и тогда с огромным воодушевлением учу и играю эти произведения. Поэтому в моём репертуаре их так много - самых разноплановых. Я люблю всякую музыку. И считаю, что должны звучать сочинения разных стилей, жанров, эпох, композиторов. А оценивать их - дело публики.
ПОЗНАНСКИЙ: В “Маленьких трагедиях” Пушкина Моцарт произносит став-шую хрестоматийной фразу: “Гений и злодейство - две вещи несовместные”. Как вы полагаете, влияют личные качества исполнителя на его творчество?
БРУШТЕЙН: Безусловно. Самые крупные в мире музыканты были, как правило, людьми очень высокой порядочности. И это накладывало отпечаток на их игру. Высокая душа исполнителя соединялась с высокой музыкой автора, и получался сплав изумительной красоты и силы. Человеческие качества замечательных мастеров всегда были примером для меня. Удалось ли мне стать достойной личностью, судить не мне. Но я всю жизнь искренне к этому стремилась.
ПОЗНАНСКИЙ: Что бы вы хотели сейчас сыграть, уже в качестве народной артистки России?
БРУШТЕЙН: Я с удовольствием сыграю “Венгерский танец” Брамса. Произве-дение, которое я чрезвычайно люблю. Яркое, эмоциональное, виртуозное, оно позволяет исполнителю проявить все свое мастерство. Это произведение очень любил мой знаменитый профессор Давид Фёдорович Ойстрах и блестяще его играл. Я с удовольствием его исполню. (Звучит музыка).



ИВАН ВИШНЕВСКИЙ И ЛЕОНАРДА БРУШТЕЙН
“Радио-1”. 06.06.94.

ВИШНЕВСКИЙ: Вы играете страстно, мне даже кажется, что если рядом с вами поставить трубача, то своей нежной скрипкой вы забьёте его, такую энергию создает ваш инструмент. Вместе с тем, ваше искусство доброе.
БРУШТЕЙН: Искусство вообще должно быть добрым. Оно для меня - религия. Люди, сопричастные искусству, мне очень дороги, они отмечены Богом, а Бог - это любовь, это доброта. Искусство должно исцелять людей, врачевать их раны. Думаю, именно в этом его основная задача. И я стараюсь своим творчеством нести доброту. Если у меня это получается, то я счастлива. Я рада, что ты заме-тил эту красную нить, проходящую через всё моё творчество. Ну а что касается страстности, то это черта моего характера. В то же время я очень весёлый чело-век, и это помогает мне жить.
ВИШНЕВСКИЙ: Четырнадцать лет назад я впервые вас увидел в классе Тихона Николаевича Хренникова, вы тогда играли первые, еще не совершенные сочинения студентов, бедных молодых людей, которые не могли оплатить ваш труд. Я был в числе тех студентов, и очень благодарен вам за помощь.
БРУШТЕЙН: Мне приятно это слышать. А брать деньги со студентов просто недопустимо.
ВИШНЕВСКИЙ: Поверьте, что вы одна такая.
БРУШТЕЙН: Вы меня потрясли. Да нет, должны быть среди музыкантов такие люди.
ВИШНЕВСКИЙ: Хорошо, поправлюсь: я таких людей не знаю.
БРУШТЕЙН: Я бесплатно играю произведения не только студентов, но и ком-позиторов, если меня просят. А как иначе? Люди должны помогать друг другу, иначе жизнь на Земле станет невыносимой. Чем больше в мире доброты, тем меньше кровавых конфликтов. К доброте нас призывает Господь, к ней мы должны стремиться.
ВИШНЕВСКИЙ: Дай Бог, чтобы человечество наконец осознало это. В нашей программе произведение Валерия Соколова, которое называется “Слово Бого-словского”…
БРУШТЕЙН: Прежде чем сыграть его, хочу объяснить, как появилось такое на-звание. Никита Владимирович член трёх творческих Союзов - Союза компози-торов, Союза кинематографистов и Союза журналистов. Он - блистательно вла-деющий пером автор нескольких сатирических книг, стихов и эпиграмм, кото-рые с быстротой молнии облетают Москву, а потом и другие города. Их запо-минают наизусть и с удовольствием повторяют. Итак, “Слово Богословского” (звучит музыка).
ВИШНЕВСКИЙ: В эфире музыкально-художественная программа “Полуноч-ник”. В студии народная артистка России Леонарда Бруштейн и я, Иван Виш-невский. Леонарда, насколько я помню, сочинение, которое мы сейчас слушали, прозвучало совсем недавно в вашем сольном концерте.
БРУШТЕЙН: Совершенно верно. Этот концерт состоялся 25 апреля в Доме композиторов, моем втором доме, я его очень люблю. Программа концерта, с моей точки зрения и по мнению слушателей, была очень оригинальна. Она со-стояла целиком из транскрипций, которые для меня написал Валерий Соколов. Как я уже говорила, первая транскрипция появилась в восемьдесят шестом году, это была “Улыбка Дунаевского”. Затем последовали транскрипции на темы музыки Тихона Николаевича Хренникова, потом на мелодии Биттлз, и, наконец, обработка мелодий великого Арама Ильича Хачатуряна. Валера его ученик, и он считал своим долгом написать эту транскрипцию. Я с громадным наслаждением сыграла её. Потому что музыка Хачатуряна настолько яркая, настолько ёмкая, эмоциональная, что играть её - наслаждение. И кроме того, Арам Ильич был таким чудесным человеком, что когда я играю его произведения, всегда вспоминаю его добрым словом.
ВИШНЕВСКИЙ: Леонарда, мы уже упомянули о вашей творческой дружбе с Никитой Владимировичем Богословским. Я хотел бы, чтобы вы рассказали подробней об общении с этим большим музыкантом.
БРУШТЕЙН: С удовольствием. Я очень люблю Никиту Владимировича. И не боюсь признаться в этом в прямом эфире. Его мало кто по-настоящему знает, мне кажется. Он необычен, он сложен, порой противоречив, но это удивитель-ный человек, благородный и порядочный. Знакомство, творческая и человече-ская дружба с ним - это подарок судьбы.
Я познакомилась с Никитой Владимировичем, как уже говорила, почти три-дцать четыре года тому назад. Мне позвонили из Союза композиторов и сказа-ли, что намечается поездка Богословского с симфоническими произведениями, в которой планировалось исполнение двух его скрипичных пьес, а за пультом будет сам автор. Ему порекомендовали в качестве скрипача меня, так как я очень много играла произведений советских композиторов. У меня от такого предложения просто крылья выросли. Я тут же побежала в Союз, взяла ноты, выучила произведения, и наконец-то встреча состоялась. Никита Владимирович послушал меня, сказал, что всё в порядке и в поездку он меня с собой берёт.
Гастроли прошли превосходно, как, собственно, все концерты этого замеча-тельного композитора. Зал всегда хорошо его принимает. Публика стоя привет-ствует Богословского, потому что все помнят его песни, знают его шутки, чита-ют его книги. Он вообще человек-легенда. Сыграли мы все эти концерты, вер-нулись в Москву. И, к моему огромному удовольствию, Никита Владимирович в Союзе композиторов сказал, что никакой другой скрипач ему не нужен, кроме меня. И вот так я на долгие десятилетия осталась единственным скрипачом Никиты Богословского, и этой “должностью” очень горжусь.
ВИШНЕВСКИЙ: Леонарда, за стенами студии вы говорили о том, что не всегда Богословскому было легко отстаивать это ваше творческое сближение, что иногда на него давили, убеждали, чтобы он не брал вас в свои концерты.
БРУШТЕЙН: Да, такое было. Когда меня постоянно в свои концерты стал брать Никита Владимирович, до меня доходили слухи о том, что всякие ответствен-ные люди рекомендовали, ему, песеннику, не разбивать свою программу, кото-рая в основном состояла из песен, скрипичными произведениями. Это как бы не его профиль. Но Никита Владимирович оказался чрезвычайно стойким человеком. Он считал, что его скрипичная музыка должна звучать в концертах, и исполняться именно мной. И за это ему низкий поклон и благодарность моя во веки веков. Теперь им уже написано достаточно много скрипичных произведений. Совсем недавно я сыграла в Министерстве культуры новое сочинение Никиты Владимировича “Поэму”. Превосходное произведение, написанное в лучших традициях русской музыки, очень искреннее, очень благородное по звучанию. “Поэма” произвела огромное впечатление на комиссию в Министерстве, и моё выступление прошло успешно. Так что я сделала Никите Владимировичу своеобразный творческий подарок. Он остался очень доволен. И я была довольна, так как очень люблю делать подарки, особенно творческие, а тем более людям, которыми дорожу.
ВИШНЕВСКИЙ: А сейчас прозвучит пьеса “Венгерские напевы” с совместной пластинки Никиты Богословского и Леонарды Бруштейн, нашей сегодняшней гостьи. (Звучит музыка).
ВИШНЕВСКИЙ: Да, совсем другой Богословский, чем тот, к которому мы привыкли. Тонкий инструменталист, оркестровщик, знаток скрипки.
БРУШТЕЙН: Превосходный знаток скрипки.
ВИШНЕВСКИЙ: Наверное, вы ему помогли?
БРУШТЕЙН: Нет, Никита Владимирович пишет свои произведения сам. Он мне всегда отдаёт произведение уже в готовом виде. Просто он никогда не навязывает свою интерпретацию, я как исполнитель трактую музыку так, как чувствую ее, совершенно свободно, Богословский мне полностью доверяет. На исполнителя не надо давить, ему нужно доверять. Если автор взял того или иного музыканта и предложил ему исполнять свои произведения, значит, он ему доверяет.
ВИШНЕВСКИЙ: Да, я как человек, который тоже сочиняет музыку, должен сказать, что вам доверять можно.
БРУШТЕЙН: Спасибо, Ванечка. Со своей стороны должна сказать, что у тебя превосходная скрипичная музыка, и я думаю, что радиослушателям будет очень интересно познакомиться с твоими сочинениями, им они наверняка понравятся, и это знакомство, я думаю, не за горами. А мне, как исполнителю, было бы интересно их сыграть.
ВИШНЕВСКИЙ: Ну что же, я попрошу “по блату” кого-нибудь из своих кол-лег- редакторов, может быть, они дадут нам такую возможность. А теперь обра-тимся к другой теме. У нас, Леонарда, был сегодня ещё один кулуарный разго-вор, он касался современного состояния концертной деятельности. Уверен, что ваши мысли по этому поводу интересны не только мне.
БРУШТЕЙН: Наша концертная жизнь сейчас довольно своеобразна. С одной стороны - и это очень хорошо - открыт доступ всем исполнителям из-за рубежа, которые хотят приехать к нам. Приезжают также музыканты, которые давно уехали от нас и которых очень хотелось бы нам услышать. Это гиганты мировой музыкальной культуры, такие как Мстислав Ростропович, Галина Вишневская. Каждый их концерт - грандиозное событие в музыкальной жизни России. Это праздник, на который сбегаются все музыканты. Но, с другой стороны, мне кажется, появилась несколько странная тенденция, я бы сказала болезненная тенденция преклонения перед теми, кто уехал. Вы знаете, я далека от мысли, что человек не может выбрать себе точку на земном шаре, где бы ему хотелось жить. Конечно, может, конечно, он на это имеет право, и ужасно, если он лишён этого права. Но преклоняться перед этими людьми, мне кажется, не стоит. Однако если в афише, рядом с именем музыканта, можно написать “США”, “Австрия”, “Франция” или название какой-либо другой страны (неважно какой), не сомневайтесь, этот музыкант получит зелёную улицу и доступ к самым престижным площадкам.
ВИШНЕВСКИЙ: Это как бы знак качества. Хотя, на самом деле, очень часто эти исполнители не выдержали бы конкуренции здесь.
БРУШТЕЙН: Совершенно верно. Далеко не всегда музыканты уезжали потому, что их разлучали с аудиторией или выдворяли из страны, даже лишали граж-данства, как было, например, с Ростроповичем и Вишневской. Были и такие, которые просто не выдерживали конкуренции или хотели жить лучше. И дай им Бог, пусть живут лучше, всё это замечательно. Но это вовсе не значит, что, приезжая в Россию, они должны иметь преимущество перед теми музыкантами, которые не уехали, которые пережили вместе со своей страной все самые трудные и тяжёлые времена и не соблазнились возможностью устроить блистательную карьеру на Западе. Лично мне этот путь заказан. Я слишком глубоко впитала в себя русскую культуру, русскую историю, русский язык, русскую музыку.
ВИШНЕВСКИЙ: Ведь есть не только словесный русский язык, но и музыкальный…
БРУШТЕЙН: Причем ничуть не менее богатый, чем словесный. Россия это страна, которая дала миру блистательные образцы музыкального искусства. Я всё это впитала и не могла себе представить, что буду жить в другой стране. Когда меня страшно оскорбляли, били, топтали, доброжелатели советовали: “Уезжай отсюда, ты устроишься на Западе”. А недруги выталкивали: “Убирай-тесь из страны, здесь мы вам никогда не позволим пробиться”. Но я не уехала.
Вспоминаю такой эпизод. Я недавно возвращалась с гастролей. В одном купе со мной ехал полковник, очень далёкий от музыкальной жизни и от искусства вообще человек. Я рассказала, как меня после Консерватории не приняли в аспирантуру, не давали достойно реализоваться творчески. Собеседник очень внимательно посмотрел на меня: “И вы не уехали?” Я ответила, что мне такая мысль даже в голову не приходила. Полковник, видимо, был неплохим психологом. Выслушав мой рассказ, он сказал: “А вы знаете, вам можно верить”. Эти слова прозвучали для меня так: “Я бы с вами в разведку пошёл”. А это, согласитесь, очень высокая похвала. Да, мне можно верить. Я предана своей стране. И это не высокопарные слова, а моя сущность. И было очень обидно, когда после присвоения звания народной артистки России дирекция Московской государственной филармонии сказала, что в моих услугах не нуждается. Я тридцать лет работаю в филармонии, превышаю положенные солисту нормы, играю на всех самых престижных площадках, концерты проходят с огромным успехом, имеются отличные отзывы. И я просто хотела официально оформить давно сложившиеся отношения, чтобы филармония заключила со мной договор. Все тридцать лет меня приглашают только тогда, когда я очень нужна, и никаких обязательств передо мной у филармонии нет.
Я еще не успела прочитать письменное уведомление, что мои услуги филармо-нии не нужны, как раздался телефонный звонок: ведущий музыковед Жанна Григорьевна Дозорцева предложила от имени филармонии два сольных кон-церта в Доме российской армии. Естественно, я отказалась от этих концертов. И вообще отказалась от сотрудничества с Московской государственной филармонией.
ВИШНЕВСКИЙ: То, что вы рассказали, ужасно. Музыкальная культура - то не-многое, чем нам осталось гордиться. Благодаря таким людям, как вы, которые, несмотря ни на что, не покинули отечество. И чиновникам из наших концерт-ных организаций хорошо бы направить свою энергию на культивирование этой гордости за свою страну и своих людей. Может быть, они все-таки одумаются? .
БРУШТЕЙН: Может быть, будем на это надеяться.
ВИШНЕВСКИЙ: В последнем концерте вы играли полуэстрадную музыку. Это теперь надолго, или вернётесь к серьёзным, глубоким жанрам - к Баху, Моцарту?
БРУШТЕЙН: Мне кажется, музыкант должен быть многогранен. Есть исполни-тели, которые могут играть только Шопена, или только Бетховена. Например, Глен Гульд играет только Баха. Но я так не могу, мне это скучно. Мне в своё время говорили: “Зачем вы так много играете советской музыки, притом не все-гда высокого уровня, когда есть Бах, Бетховен, Шуберт, Моцарт, Вагнер? Я от-вечала, что музыка должна звучать всякая, а какая лучше, какая хуже - судить специалистам и слушателям. Моё дело как исполнителя довести произведения до аудитории. Ведь многие композиторы несчастные люди. Они пишут, но под-час не могут добиться, чтобы сыграли написанное. Поэтому я считаю своим долгом играть как можно больше самой разнообразной музыки.
Последний концерт, программа которого состояла целиком из транскрипций, оригинален уже потому, что конкретный автор писал их для конкретного ис-полнителя, и даже по его заказу. Это вообще случай не частый в музыкальной практике. Но кроме транскрипций я играла - и на последнем концерте и раньше - Гершвина, очень люблю слушать и играть джаз. У меня концерт может начать-ся с “Чаконы” Баха, а закончиться транскрипцией Соколова. Или обработкой Хейфеца оперы “Порги и Бесс”. И слушателям интересно, и мне интересно.
ВИШНЕВСКИЙ: Очевидно, в своём следующем концерте вы снова удивите чем-то новым, неожиданным?.
БРУШТЕЙН: Очень может быть.
ВИШНЕВСКИЙ Встреча в “Музыкальной гостиной” для полуночников подо-шла к концу. Беседовали народная артистка России Леонарда Бруштейн и я: Иван Вишневский.

ИВАН ВИШНЕВСКИЙ И ЛЕОНАРДА БРУШТЕЙН
“Радио-1”.05.10.94.

ВИШНЕВСКИЙ: Как помнят наши постоянные радиослушатели, примерно полгода назад у нас состоялась встреча, тоже в прямом эфире, где мы с вами долго говорили о жизни, о музыке. После этого было множество откликов. В частности, мне понравилось письмо жителя Фрунзевки Одесской области. При-ятно, что нас слушают не только в России. Вот это письмо.
“Уважаемый Иван! (к сожалению, отчества не знаю.) В начале июня прозвучала по первой программе ваша передача о замечательном человеке, музыканте Лео-нарде Бруштейн. Больше всего поразило её отношение к своей Родине, что осо-бенно ценно на фоне массового отъезда за рубеж молодых музыкантов, для ко-торых долларовый дождь предпочтительней исполнения своего долга перед отечеством, несмотря на суровую и трудную обстановку. Леонарда Бруштейн лёгкий, добрый и очень весёлый человек с молодым голосом. Она сохранила веру в людей, веру в добро и в своё отечество. Низкий ей поклон за это. Очень мало найдётся в артистической среде людей такого человеческого масштаба. Её открытость, доброжелательность, обращение с молодыми авторами говорят о бескорыстии, качестве довольно редком. Обычно в такого рода передачах ин-тервьюируемые, в том числе музыканты, не всегда избегают самолюбования, что напрочь отсутствовало в рассказах Леонарды Бруштейн. И дай ей Бог здоровья и всего самого доброго на радость её многочисленному окружению. Большое спасибо и вам, Иван. С искренним уважением, Ерёменко Александр”.
Со своей стороны, благодарю нашего радиослушателя за очень теплое письмо.
БРУШТЕЙН: Оно свидетельствует об интеллигентности автора. Огромное спа-сибо и низкий вам поклон, Александр Ерёменко. Вы очень правильно поняли все, о чём я говорила в предыдущей радиопередаче. Слушайте нас и дальше, нам это будет очень приятно.
ВИШНЕВСКИЙ: Леонарда, я знаю, что в приготовленных музыкальных фраг-ментах к сегодняшней передаче есть “Вокализ” Рахманинова. Вы хотите что-нибудь сказать об этом произведении?
БРУШТЕЙН: Я очень люблю это произведение. Мне кажется, что Рахманинов - самый русский из всех композиторов. Хотя, к величайшему его и нашему сожа-лению, он долгие годы прожил в эмиграции. Но его мелодии и там сохранили необычайную русскость, в них и ширь наших полей, и синева нашего неба. “Вокализ” Рахманинова - одно из самых моих любимых произведений. Его ме-лодия щемит сердце, потому что именно ее я играла, провожая в последний путь многих замечательных деятелей культуры, искусства и науки. Последний раз я сыграла “Вокализ” над гробом замечательного человека, великого гуманиста и учёного Андрея Дмитриевича Сахарова. А сейчас исполнение этого произведения я посвящаю светлой памяти гения земли русской, великого актёра и человека Иннокентия Михайловича Смоктуновского. (Звучит музыка).
ВИШНЕВСКИЙ: Я восхищен вашей игрой. “Вокализ” играют все, от начинаю-щих до самых знаменитых музыкантов. Но такого исполнения - проникновенного, нежнейшего, на каком-то сотто воче полузвуке, пожалуй, не слышал никогда. Вы ни разу не поднимаете планку громкости за уровень меццо пьяно.
БРУШТЕЙН: Да, меццо пьяно, меццо форте, не больше. Мне кажется, что это произведение сугубо личное, оно должно литься из самого сердца. И это не обя-зательно пронзительный крик, можно страдать и тихо. Мне кажется, “Вокализ” Рахманинова - это тихая грусть..
ВИШНЕВСКИЙ: В любом случае это колоссальная ваша творческая удача.
БРУШТЕЙН: Благодарю, мне это очень приятно слышать, особенно от вас, Ва-нечка, вы очень тонкий ценитель музыки.
ВИШНЕВСКИЙ: Теперь моя очередь благодарить. Я польщен и краснею…
Вы упомянули об Иннокентии Михайловиче Смоктуновском. Примерно год назад я брал у него интервью. Мы готовили передачу, посвящённую Георгию Васильевичу Свиридову. А Иннокентий Михайлович, как известно, играл царя Фёдора Иоанновича в спектакле с музыкой Свиридова. И мне безмерно усталым показался Смоктуновский, какая-то боль, тоска в глазах… С ним даже трудно было находиться рядом из-за его подавленного состояния. Оно пресле-довало Смоктуновского все последние годы?
БРУШТЕЙН: Последние годы у него бывало разное состояние. Но вообще жизнь Иннокентия Михайловича была чрезвычайно трудной. Ведь он восемна-дцатилетним мальчишкой попал на фронт, стал пулемётчиком, а пулеметчики считались смертниками… Раненого его взяли в плен, он бежал, прошёл до кон-ца всю войну. Вернулся домой, в Сибирь. Начал творческий путь в Магаданском драматического театре и закончил великим актером МХАТа. Конечно, усталость в нем накопилась немалая. И раз мы заговорили об Иннокентии Михайловиче, мне хотелось бы рассказать радиослушателям, как я познакомилась с ним. Произошло это при забавных обстоятельствах в 1973 году, в Колонном зале Дома союзов, на творческом вечере Никиты Владимировича Богословского. Шёл прекрасный концерт, аккомпанировал симфонический оркестр под управлением Юрия Силантьева. Этот концерт транслировался по первой программе телевидения и первой программе радио. Ведущими были Моргунова и Суслов. Суслов объявлял женщин, Моргунова - мужчин. В зале был весь бомонд, всё начальство радио и телевидения. Естественно, ведущие очень волновались, как, впрочем и исполнители. Волновался в своей ложе и Никита Владимирович. Женя Суслов все сказал обо мне правильно, только вместо “Соло на скрипке” объявил: “Соло на трубе”. Поначалу зал воспринял это спокойно, поскольку меня ещё не видел. А должна вам сказать, Ванечка, что для артиста самое трудное - это шаг из-за кулис на сцену, потому что за кулисами один мир, а на сцене другой. Это знают все актёры, концертирующие музыканты, все, кто выходит на подмостки. Я уже приготовилась выйти, когда услышала, что буду играть на трубе. И ринулась на сцену, салютуя публике высоко поднятым инструментом. Зал рассмеялся. Хорошо, по-доброму. Окаменевший от ужаса Суслов все-таки нашел в себе силы исправиться: “Соло на скрипке!” Зал грохнул.второй раз…
ВИШНЕВСКИЙ: Это напоминает известный анекдот. “Здравствуйте, товарищ Рихтер! А где же ваша скрипочка?”
БРУШТЕЙН: Совершенно верно. После такого вступления, мне нужно было очень хорошо собраться, что бы всё исполнить так, как надо. Номер прошёл ве-ликолепно, были громкие аплодисменты, крики “Браво!”, отошедшее от волне-ния лицо Никиты Владимировича. Мне подарили большой букет цветов. Я по-шла за кулисы и увидела идущего навстречу высокого, стройного, очень краси-вого человека с изумительной, белозубой, широкой, добродушной и какой-то счастливой улыбкой. От волнения я никак не могла вспомнить его лицо, хотя знала, что оно мне знакомо. “Иннокентий Смоктуновский - представился он – я слышал вас впервые, вы великолепно играли и по-царски обыграли обмолвку ведущего”. Я была безмерно благодарна Смоктуновскому.
Через несколько лет во МХАТ, где я работаю уже тридцать пятый сезон, посту-пил Смоктуновский. Встретившись со мной в коридоре театра, Иннокентий Михайлович широко раскинул руки, его лицо расплылось в улыбке: “О, моя милая трубачка, теперь мы с вами будем работать вместе, в одном театре”.
Он часто помогал людям, очень помог и мне. Царствие ему Небесное, вечная слава и память.
ВИШНЕВСКИЙ: Леонарда, вам, наверное, пришлось общаться и с другими ги-гантами мхатовской сцены, легендарными фигурами?
БРУШТЕЙН: Да, вы совершенно правы. Во МХАТ я поступила сразу после окончания Консерватории, когда мне везде запретили работать как солисту. Это был прекрасный театр, но всё-таки драматический, что для концертирующего солиста означало конец карьеры. Тут-то мне и помогли гиганты старого МХАТа. Я поступила тогда, когда в зените славы были Грибов, Кторов, Станицын, Яншин, Ливанов, Кедров, Массальский, Андровская, Степанова, Тарасова, Зуева - какие имена! Это же слава русской сцены, на весь мир прославленные артисты. Они были великими профессионалами и очень высоко ценили в человеке это качество. Пожалуй, выше, чем все остальные. Что-то такое между ними могло происходить, кто-то с кем-то мог не соглашаться, но когда дело касалось искусства, они становились одной монолитной стеной. Они приняли меня, поняв, что со мной произошло какое-то несчастье, что мне надо помочь. И создали такую атмосферу в художественном театре, при которой я смогла заниматься колоссальной концертной деятельностью. Вы знаете, сейчас, просматривая перед передачей старые документы, я с ужасом подумала, что второй раз я такой жизненный путь пройти не смогла бы. Я играла двадцать-двадцать пять спектаклей в месяц в театре и одновременно у меня бывало от тридцати до тридцати пяти, а иногда сорока концертов от филармонии и Союза композиторов. А по ночам я учила новые произведения. Второй раз я этого сделать не смогу.
ВИШНЕВСКИЙ: Учили вы новые сочинения недолго, вам достаточно было увидеть ноты и вскоре вы их играли так, будто знали всю жизнь. Я сам был тому свидетелем.
БРУШТЕЙН: Только это меня и спасало. Спасибо, что эту способность дали мне Господь Бог и мои замечательные учителя - Абрам Ильич Ямпольский и Давид Фёдорович Ойстрах. Но возвращаюсь к старикам МХАТа. Они не только создали мне благоприятную обстановку, они своим примером учили меня. Я считаю, что человек должен учиться всегда, до конца жизни. И вот эти актеры меня, выпускницу Московской государственной консерватории, учили настоящему отношению к искусству. И что могла, я взяла от них. Так что нет худа без добра: если бы я сразу стала заниматься концертной деятельностью, возможно мне удалось бы сохранить немало нервов, но я бы тогда не получила чего-то очень большого, что мне дали великие старики МХАТа.
ВИШНЕВСКИЙ: Леонарда, в прошлой передаче вы познакомили нас с фейер-верком блестящих мелодий Исаака Осиповича Дунаевского в переложении для скрипки и фортепиано. Автор “Фантазии” - ваш постоянный коллега, человек, который часто аккомпанирует вам.
БРУШТЕЙН: Да, это мой постоянный композитор Валерий Соколов, который пишет по моему заказу. Должна сказать, что далеко не у каждого исполнителя есть такой композитор.
ВИШНЕВСКИЙ: Насколько я знаю, вы с Валерой подготовили новый фейер-верк из произведений другого композитора.
БРУШТЕЙН: Да. Я хочу, чтобы сейчас прозвучала фантазия на мелодии музы-ки Тихона Николаевича Хренникова. Я очень люблю этого человека. У Тихона Николаевича чрезвычайно сложная судьба. Был посажен и расстрелян его отец. Та же участь постигла и брата. В самые кровавые годы Хренников руководил Союзом композиторов, и при нем никого не посадили, не расстреляли, и каж-дый композитор писал то, что хотел. Всем было уютно за широкой спиной Ти-хона Николаевича. Историк Тарле написал в своей книге, как у одного аристо-крата спросили после французской революции: “Что вы делали во времена тер-рора?” Он ответил: “Оставался жив”. В Союзе композиторов тоже все остались живы.
Тихон Николаевич и бюрократизм - понятия несовместимые. Он бывал в Сою-зе почти каждый день, и ближе к вечеру любой человек мог прийти к нему. Секретарша не спрашивала: “По какому поводу? Записаны ли вы на прием?” Или: “Тихон Николаевич не в курсе дела, вам лучше обратиться к кому-нибудь другому”. Никто не становился жертвой бюрократического “футбола”. С ним я, кстати, совсем недавно столкнулась в нашем Министерстве. Секретарши боль-ших начальников поочередно “отфутболивали” меня к другим чиновникам. А ведь они знали, что я далеко не человек с улицы… У Тихона Николаевича такого никогда не было, он всех выслушивал, всем помогал. Вплоть до того, что доставал людям дефицитные лекарства.
А о Хренникове-композиторе лучше всего расскажет его музыка - изысканней-шие, чудесные мелодии, которые все мы так любим. Я очень просила Валеру, чтобы он написал фантазию на произведения Тихона Николаевича и, с вашего разрешения, хочу предложить ее радиослушателям.
ВИШНЕВСКИЙ: Итак, Валерий Соколов: “Искорки”. Фантазия на темы Хрен-никова, играет Леонарда Бруштейн. (Звучит музыка).








ВЛАДИМИР ПОЗНАНСКИЙ И ЛЕОНАРДА БРУШТЕЙН
“Радио России”. 03.06.95.

ПОЗНАНСКИЙ: Двадцать девятого мая в Большом зале Дома композиторов прошёл юбилейный концерт скрипачки, народной артистки России Леонарды Бруштейн, посвящённый сорокалетию её творческой деятельности. Нет, навер-ное, таких превосходных степеней, которые не употребили бы в оценке её творчества выдающиеся музыкальные деятели - композитор Тихон Хренников, виолончелист Мстислав Ростропович, и многие, многие другие. Вот отрывок из одной рецензии: “Каждый раз я поражался её таланту, трудоспособности, высочайшей профессиональной технике. Леонарда поразительно тонкий музыкант. Никита Богословский”. Позади сотни концертов и в каждом из них скрипачка играла, как сказал поэт: “На разрыв аорты”.
После юбилейного концерта я взял у Леонарды Бруштейн интервью.
БРУШТЕЙН: Прежде всего, большое спасибо за то, что я могу говорить с моей любимой аудиторией, для которой я играю вот уже сорок лет. Хотя это очень относительная цифра, потому что я играю столько, сколько себя помню. Но ес-ли бы на афише концерта значилось не сорок, а больше, все стали бы подсчиты-вать, сколько мне лет и могли ошибиться не в мою пользу, а я этого не хотела. Будем считать, что сорок лет. Прожита многотрудная, но очень интересная творческая жизнь.
ПОЗНАНСКИЙ: Вы говорите “прожита”. Она продолжается.
БРУШТЕЙН: Да, благодарю вас, я надеюсь её продолжить, если Господь Бог мне позволит. Я буду очень Его об этом просить. Итоги, с которыми я пришла к моему юбилею, меня очень устраивают. Это высшая награда государства. Я имею свою аудиторию. Я сыграла множество произведений - от самых старых классических до самых последних, современных, написанных буквально на днях. Я вообще считаю, что музыкант не должен замыкаться на каком-то одном композиторе, на одном направлении, хотя многие это делают. Но мне больше по душе, когда музыкант многогранен. Мы ведь работаем, в конце концов, не только для себя, но в первую очередь для наших слушателей. Если слушателям нравится то, что мы делаем, мы счастливы.
Может сложиться впечатление, что путь мой был усыпан одними розами. Нет, шипов было гораздо больше, чем роз. Когда начался процесс врачей, нас всех чуть не депортировали из Москвы. К нам приходили со смотровым ордером на нашу квартиру. И моим родителям пришлось просто выставить этих людей за дверь. Очень много было тяжёлого и в моей творческой судьбе. Очень много несправедливого, много оскорбительного. Но мне сейчас не хочется об этом вспоминать. Однажды у Раневской спросили, почему она не пишет книгу вос-поминаний? Она ответила: “Потому что это будет книга жалоб”. А я не хочу, чтобы моё выступление было книгой жалоб. Я счастлива. Счастлива в стране, где можно спокойно говорить всё, что хочешь. Разве я могла себе представить двадцать лет назад, что я всё это скажу в эфир? Сейчас я могу всё говорить, всё играть, смеяться чему хочу, смеяться над кем хочу. У меня как будто выросли крылья. Появилось второе дыхание. Я хочу, чтобы Господь Бог дал мне ещё не-много. Помните, у Окуджавы? “Дай же Ты всем понемногу и не забудь про меня”. И пусть Господь про меня не забудет. Пусть даст счастья моим родным, моей чудесной семье, чудесным друзьям. Здоровья им, благополучия, а мне ещё немножко сил, чтобы я могла выходить на сцену и играть то, что мне хочется. А вы приходите на мои концерты, я нуждаюсь в тепле ваших сердец. Спасибо вам.
ПОЗНАНСКИЙ: Спасибо и вам, Леонарда, за огромное наслаждение, которое вы, вот уже сорок лет, дарите поклонникам вашего таланта.
Владимир Познанский, программа “Сценическое ревю”. А в заключение послу-шайте “Маленький венский марш” Крейслера в исполнении народной артистки России Леонарды Бруштейн. У рояля Валерий Соколов. Запись с концерта.
АЛЕКСАНДР МИЛОВИДОВ И ЛЕОНАРДА БРУШТЕЙН
“Радио –1”. 05.10.97.

МИЛОВИДОВ: В прошлых программах мы рассказывали о вашей трудной творческой судьбе. Скажите, артист должен уметь драться за место под солнцем в любом обществе?
БРУШТЕЙН: В любом. Я не верю, что талантливый человек может идти по “ковровой дорожке”. Обязательно будет зависть, будет злоба, будет желание уничтожить конкурента любым способом. А что касается меня, я всё получала “в белых перчатках”. И это согревает мне душу. Я никому не причинила зла, я только отбивалась от того зла, которое хотели причинить мне. Вообще-то я че-ловек миролюбивый и очень веселый. Но если долго меня доводить, я начинаю отбиваться по-настоящему. И пока не добьюсь справедливости, не успокоюсь. Потому что талант должен уметь себя защищать. По-моему, Маршак очень хо-рошо сказал: “Таланты надо защищать, бездарности пробьются сами”.
МИЛОВИДОВ: Леонарда Носоновна, вы говорили о прошлом. А что в настоя-щем? Я знаю, что у вас продолжается активная концертная деятельность. Вы не преподаёте?
БРУШТЕЙН: Нет, не преподаю, хотя в своей жизни занималась с несколькими музыкантами, и они говорят, что я очень хорошо это делаю. Да я и сама вижу - по результатам. Но меня к преподаванию абсолютно не тянет. Меня тянет толь-ко к исполнительству. Вообще, я считаю, что каждую ноту учить не надо. Если человек может играть, он играет. А если не может, значит это не его стезя.. Знаете, как в восточных единоборствах отбирают учеников? Ставят в ряд ма-леньких детей, учитель делает какие-то движения, потом дети эти движения повторяют. Тот, кто смог повторить, остаётся, а того, кто не смог, отчисляют. Интересных профессий много, можно прекрасно себя выразить на другом поприще, не обязательно музыкальном. Музыка это особая профессия, для занятия ею должен быть дар Божий.
МИЛОВИДОВ: А как же Бетховен, Паганини? Родители заставляли их зани-маться из-под палки…
БРУШТЕЙН: Паганини и так бы занимался, он просто не смог бы иначе - талант не дает человеку покоя. И гениально играл бы, потому что он родился гением. Он мог после концерта молодого Берлиоза ворваться в его артистическую - великий Паганини, уже тогда легенда! - упасть на колени перед никому не известным девятнадцатилетним мальчиком и сказать: “Возьмите все деньги, которые у меня есть, я хочу вас поддержать”. Вот если бы кто-нибудь передо мной сейчас упал на колени и сказал: “Возьмите деньги, я ваш спонсор”, я бы не отказалась. Но, к сожалению, пока никто не падает. Перевелись Паганини.
МИЛОВИДОВ: И такие меценаты, как Морозовы, Мамонтовы, перевелись. Во всяком случае, пока ещё не выросли. Может быть, со временем появятся? Тем более, что с искусством происходят страшные вещи…
БРУШТЕЙН: Сашенька, в данном случае я с вами согласиться не могу. Искус-ство не гибнет, просто люди привыкли считать, что о них должно позаботиться государство. Вы знаете, в рынке я находилась всю жизнь. Потому что, работая в оркестре драматического театра, получала 170 рублей. Ну и что? Я играла от всех концертных организаций, которые только существовали в СССР: от Рос-концерта до Госконцерта. В том числе тридцать пять лет от Московской госу-дарственной филармонии. Сколько играла, столько и получала, это был рынок, но рынок страшный. Им руководили бездушные чиновники, а хорошие, пони-мающие в искусстве люди не имели к этому рынку прямого отношения. Они могли поддержать морально, ободрить в трудную минуту. Это мой замечатель-ный муж, прекрасные музыканты, композиторы, хороших людей я встречала много. Но для того, чтобы заниматься своей профессией и воплотить себя в творчестве, я должна была иметь дело именно с чиновниками. Они приносят очень много вреда. На смену отжившим институтам командования искусством должен прийти институт менеджерства. Каждый менеджер должен заниматься талантливым исполнителем, снимать ему залы, и если публика на него ходит, помогать ему. Вы были на моём концерте. В филармонических концертах в зрительном зале от силы пятьдесят человек, и это никого не волнует, а я собираю четыреста человек. И это тоже никого не волнует.
МИЛОВИДОВ: Действительно заинтересованные люди сейчас имеют возмож-ность услышать вас. Поэтому я бы хотел завершить нашу встречу какой-нибудь замечательной пьесой и порадовать нашу аудиторию. А чтобы как можно боль-шее количество людей узнало ваше искусство, предлагаю вам сотрудничество и всячески буду поддерживать ваши выступления на “Радио –1”
БРУШТЕЙН: Огромное вам спасибо. Я с громадным удовольствием воспользу-юсь вашим приглашением, потому что музыкант, вообще артист, это такая же публичная профессия, как политик. Но мне не хочется, чтобы у наших слушате-лей сложилось впечатление, что я всё время жалуюсь, ничего подобного. Я очень оптимистически настроена и думаю, что я дожила до того времени, когда могу спокойно снять любой зал, спокойно исполнить любую программу, и ни-кто не будет мне указывать что и когда мне надо играть. Страшно вспомнить, что когда-то запрещали джаз, что многие композиторы были под запретом. Сейчас, слава богу, всё можно. И я думаю, что я доживу до той поры, когда все будут меня приглашать, и я с радостью буду отдавать своё искусство людям, потому что искусство - и особенно музыка - не менее важны, чем продовольствие и вещи.

АЛЕКСАНДР МИЛОВИДОВ И ЛЕОНАРДА БРУШТЕЙН
“Народное радио”.27.02.99.

МИЛОВИДОВ: Здравствуйте, дорогие друзья! Мы с вами в гостях у удивитель-ного человека и музыканта Леонарды Бруштейн. На стенах ее квартиры множе-ство фотографий, связанных с творческой деятельностью скрипачки. И я прошу хозяйку рассказать о некоторых из них.
БРУШТЕЙН: С удовольствием. Вот скромная фотография из газеты “Вечерняя Москва” за 25 сентября 1954 года. На этой фотографии запечатлен замечатель-ный звукорежиссёр Федулов. Когда мы слушаем музыку, не думаем о тех, кто за кадром, кто записывает исполнителей. Между тем, это очень важно. Если пишет хороший звукорежиссёр, он способен улучшить качество звучания. Зная это, артист спокоен, его настроение на высоте. Если звукорежиссёр не очень хороший, исполнитель волнуется, и это сильно отражается на качестве его игры. Федулов был одним из лучших звукорежиссеров в СССР. Он работал в Доме звукозаписи, который называли фабрикой звуков. Рядом с ним сидит прославленный скрипач Леонид Коган, а за стеклом студии играет совсем юная девочка, студентка второго курса Московской государственной консерватории. Это я, ученица Абрама Ильича Ямпольского. К сожалению, Абрам Ильич вскоре умер. И эта фотография всегда напоминает о нем, замечательном музыканте и человеке, который был для меня вторым отцом, да и не только для меня, для всех, кто учился в его классе. Абрама Ильича отличали бескорыстие, интеллигентность, мудрость, удивительное знание людей. У него никогда ученики не играли одинаково, манера исполнения соответствовала их характеру. Потому что Ямпольский всегда говорил, что не нужно учить, нужно только слегка направлять, природа уже всё сделала сама.
А с Лёней Коганом меня связывают многие, многие годы очень хороших, дру-жеских взаимоотношений. Абрам Ильич привёз Лёню из другого города. Стар-шее поколение наверняка знает, как тяжело было с пропиской, с квартирами. И Лёня Коган вместе со своей мамой долгие годы жил у Абрама Ильича. Я почти каждый день бывала у учителя, и после занятий в его кабинете должна была отработать все, что он мне показал, в соседней комнате. Она была как бы моя, но там теперь занимался Лёня. Как только я появлялась, Лёня с показным недо-вольством говорил: “Опять ты будешь мне мешать”. И шел заниматься в кухню. Во время обеда непоседливый Леня подворовывал из моей тарелки мое люби-мое блюдо - тертую морковь, хотя сам терпеть ее не мог. За что иногда получал от меня ложкой по лбу. Но это все - детские мелочи. На самом деле мы с Кога-ном были приятелями. Спустя годы, когда мне нужно было сделать очень ответственную запись на радио, Абрам Ильич отправил его вместе со мной в ДЗЗ - для поддержки. За что я им обоим безмерно благодарна.. Эта фотография такая тёплая, она дышит моей юностью.
После смерти Абрама Ильича меня к себе взял Давид Фёдорович Ойстрах, ко-торый знал меня с детства и направил учиться на скрипке. Я сразу почувствова-ла огромную разницу между ним и Ямпольским. Класс Ойстраха был маленькой копией мира искусства со всеми его недостатками, ложью, мошенническими многоходовыми комбинациями. Занятий в классе практически не было. Сидело огромное количество студентов, а великий скрипач поочередно слушал их, делал замечания и отправлял домой. На занятиях у Ойстраха всегда было много иностранцев. У Абрама Ильича они тоже были, но он как-то на них не обращал внимания, занимался своим делом. Ойстрах же работал на публику, на этих иностранцев. Ну а кроме иностранцев в классе непременно просиживали штаны оболтусы из органов, которые надзирали, как проходят занятия.
Настоящая учеба проходила у Ойстраха дома. Он приглашал студента, садился напротив и играл. Это была лучшая школа, и я взяла от Давида Федоровича очень много. Вот такой был у него стиль преподавания.
МИЛОВИДОВ: Как много может рассказать и о многом напомнить всего одна фотография… Леонарда Носоновна, я нахожусь в окружении таких драгоцен-ных для вас реликвий, здесь и картины, и афиши и другие свидетельства време-ни. Передо мной интересный документ, я могу процитировать? Пишет министр культуры СССР. “Уважаемая Леонарда Носоновна! Благодарю вас за сердеч-ность в скорбный день прощания с Андреем Дмитриевичем Сахаровым. Хотя благородство и должно быть частью подлинного таланта, но в наши дни оно столь редко, что следует торопиться благодарить каждого, в ком оно ещё живо. Искренне признателен вам, ваш Николай Губенко”.
БРУШТЕЙН: Эта благодарность связана с одним из самых скорбных событий. Скорбных не только для меня. Четырнадцатого декабря мы с пианистом Ми-хаилом Мунтяном, заслуженным артистом России, собирались утром на запись в ДЗЗ. И вдруг в десять часов утра раздаётся телефонный звонок, и ныне покой-ный директор Бюро пропаганды советской музыки Геннадий Петрович Никитин говорит: “Лилечка, Родион Константинович Щедрин очень просит вас сыграть на панихиде Сахарова”. Звоню Мунтяну, мы отменяем запись и едем на панихиду во Дворец молодежи на Комсомольском проспекте.
Снег, сугробы, на подступах к “Дворцу” масса народу. Милиционеры освобож-дали нам путь, чтобы мы могли доехать до входа. Взбегаем по лестнице, нас встречает представитель Министерства культуры, проводит в помещение, где собирались музыканты. А в зале было специально отведённое пространство, где стоял рояль и где можно было играть. Панихида длилась 12 часов без пере-рыва. Исполнителей было огромное количество. Долго ждать мне не пришлось, Губенко подошёл и сказал, что за следующим исполнителем должна играть я. Открытые с двух сторон двери, в которые входили и выходили люди, создавали сквозняк, было очень холодно. Я сняла шубу, стала возле рояля и по знаку Губенко начала играть “Вокализ” Рахманинова. Мунтян мне аккомпанировал…
Дома включила телевизор и увидела прощание с Сахаровым Елены Георгиевны Боннэр. И себя, играющую “Вокализ”. Впоследствии эти кадры стали ключевы-ми в документальном фильме “Пророки в своём отечестве”. Вскоре пришло письмо от Губенко, которое вы держите в руках. Я очень плохо знаю Николая Николаевича, но, судя по этому письму, он не лишен душевной теплоты.
МИЛОВИДОВ: На этой фотографии Родион Щедрин. Как вы относитесь к не-му, что свзяывает вас с этим замечательным композитором?
БРУШТЕЙН: С Родионом Константиновичем Щедриным меня связывают мно-гие годы творческой дружбы. Он прекрасный человек, огромный музыкальный талант. До него первым секретарем Союза композиторов РСФСР был Шостако-вич. Когда Дмитрий Дмитриевич умер, этот пост предложили Щедрину. Его долго пришлось уговаривать, скромный Родион Константинович не хотел идти в начальники. А когда все-таки согласился, это стало настоящим счастьем для композиторов. Подобно Хреннникову, он всегда старался помочь людям, даже если их проблемы не входили в его компетенцию. Умница, чрезвычайно интел-лигентный Щедрин обладал еще одним ценным качеством - удивительной работоспособностью. Ведь знаменитое переложение оперы “Кармен” для Майи Плисецкой он сделал всего за две недели.
Музыка Щедрина мне очень близка. С особенным наслаждением я играю его яркую испанскую пьесу “В подражание Альбенису”. Послушайте ее. (Звучит музыка).
МИЛОВИДОВ: Я держу в руках довольно неожиданный для меня документ - справку о передаче МХАТом колоколов русской православной церкви. Как эта справка оказалась в вашем архиве?
БРУШТЕЙН: Это действительно потрясающая история. Со мной вообще про-исходят какие-то невероятные истории. Когда-то Станиславский собрал изуми-тельную звонницу, которую использовал в спектакле “Царь Фёдор Иоаннович”. И исполнители роли царя Фёдора, очень быстро потом умирали. Актёры народ суеверный, в конце концов отказались играть все. Спектакль сняли, а звонница пролежала под сценой несколько десятилетий. До той поры, когда превращен-ные в склады, конюшни и пивные храмы были возвращены православной церк-ви и очищены от скверны. Но они оказались без колоколов, переплавленных в свое время для нужд промышленности.
И вот Татьяна Васильевна Доронина, наш директор и художественный руково-дитель, устроила собрание, чтобы решить вопрос о передаче звонницы церкви. Я скромно сидела в углу, поскольку без энтузиазма отношусь к такому виду че-ловеческого общения, как собрания. Но слушала, что происходит. И очень уди-вилась, когда те, кто на каждом углу бил себя в грудь, кичась патриотизмом и православием, категорически не желали, чтобы театр расстался со звонницей. Я не выдержала и разразилась громовой речью. Сказала, что все вещи должны быть на своих местах. Музыкальным инструментам положено звучать в кон-цертных залах, колоколам - в церквях. Говорила долго и страстно. И - пред-ставьте себе - убедила. Колокола передали тем церквям, список которых у вас в руках. А в домашнем архиве он оказался потому, что всякими бумагами и про-токолами, актами передачи колоколов занимался мой муж, я в этих делах ниче-го не понимаю. Свою миссию я выполнила на собрании. В благодарность мы с мужем получили на Пасху освящённый кулич и Евангелие.
МИЛОВИДОВ: Что бы вы хотели пожелать нашим слушателям в заключение беседы?
БРУШТЕЙН: Счастья, здоровья, денег. Потому что деньги тоже способствуют счастью и здоровью, хотя, по большому счету, конечно же, не в деньгах счастье. И бодрости. И уверенности в том, что в конце концов наша страна выкарабкается из трудностей и станет процветающей. Я в это верю.

































ОГЛАВЛЕНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА - 1

ВУНДЕРКИНД -3

Искусство не терпит фальши – 3
Встреча с Ойстрахом – 3
Концерт у вождя народов – 5
Первые уроки политграмоты – 6
Начало войны. Эвакуация – 7
Сукин сын – 7
Лев Семёнович – 8
Первая афиша – 9
Концерт – 9
Выступления в госпиталях. Урок интернационализма - 12.
“Она поверила!” – 13
Домой – 14

В КЛАССЕ ЯМПОЛЬСКОГО

Салют – 15
Отступление – 15
“Кто такой Шрадик?” – 16
Джаз в благородном семействе – 17
Сердце Мастера – 17
“Секрет” Ямпольского – 19
Скрипка на всю жизнь – 19
“Где мой подарок?” – 20
Дворянское гнездо – 21
Чаевые для замдиректора – 22
“Как повяжешь галстук – береги его…” - 22
Благословение – 23
Таланты и бездари - 24
Награда за унижение – 25









КОНСЕРВАТОРИЯ


Посрамление Трошина – 25
Волосатые лебеди. “Женский Ойстрах” -26
“Шумел камыш…” - 27
Ухажёры из дружественных стран – 27
Профессор Гедике. Смерть Абрама Ильича – 28
Противоречивый Ойстрах – 29
Гений и злодейство – 29
Рождение анекдота – 30
Исповедь – 31
Назначение победителя – 32
Секретный закон – 33
Неудавшееся распределение – 33
Борьба за диплом – 34
Приговор – 34

ЛЮДИ И НЕЛЮДИ

Хождение по мукам – 36
“Платон мне друг…” - 36
Дальний Восток – 37
“Золушки” в бескозырках. Русское арго – 38
Трудный пассаж – 39
Новая квартира – 39
Поступление во МХАТ – 40
Тиф – 41
“Раздвоение” Платона Кречета – 42
Конец богадельни – 43
“Музыкантам ничего не давайте” – 44
Торжество пролетарского героя – 45
Кое-что о домашней птице – 45
Кое-что о званиях – 46
Родственные души – 46
Не нужен мне берег канадский… – 48
Козловский – 49
Ростропович – 50
Шверубович и другие – 51
Прощальное “Соло” – 52

ЗАРУБЕЖНЫЕ ГАСТРОЛИ

Джем-сешн в венгерском ресторане - 53
Фестиваль – 54
Спасибо партии родной – 55
“Актёрский” дебют – 55
Что тот, что этот… - 56
Тётка Чарлея в роли Ленина – 57
Приглашение к фиктивному браку – 58
Отголосок “Пражской весны” – 59
Присвоение звания – 60
Десять долларов для Герберта Карояна – 60
Неудавшийся побег – 62
Эх, Вася… - 63
Монголия. Восточный Берлин – 64

СОЮЗ КОМПОЗИТОРОВ

Знакомство с Богословским – 65
“Здравствуйте, я – Сигизмунд Кац…” - 65
“У попа была собака…” - 66
“Бесконечный” смычок – 67
“Ракетчики, ваша цель – коммунизм!” – 68
“Фантазия” для скрипки с оркестром и двух зрителей = 68
За гранью возможного – 69
Забытый вальс – 71
Арам Хачатурян – 72
Тихон Хренников - 72
Послесловие – 74

ПРИЛОЖЕНИЯ

РОДОСЛОВНАЯ ЛЕОНАРДЫ БРУШТЕЙН

Мать – 75
Отец – 76
“Блажен муж…” - 77
Рождение Лили – 78
Домоправительница – 79




ФРАГМЕНТЫ РАДИОИНТЕРВЬЮ

Владимир Познанский и Леонарда Бруштейн 04.07.87. – 82
Владимир Познанский и Леонарда Бруштейн 20.10.91. – 83
Владимир Познанский о Леонарде Бруштейн 05.01.92. – 84
Иван Вишневский и Леонарда Бруштейн 17.01.92. – 86
Владимир Познанский о Леонарде Бруштейн 28.10.92. – 88
Владимир Познанский и Леонарда Бруштейн 11.03.93. – 89
Иван Вишневский и Леонарда Бруштейн 06.06.94. – 90
Иван Вишневский и Леонарда Бруштейн 05.10.94 – 95
Владимир Познанский и Леонарда Бруштейн 03.06.95. – 98
Александр Миловидов и Леонарда Бруштейн 05.10.97. – 100
Александр Миловидов и Леонарда Бруштейн – 27.02.99. - 101





Владимир Познанский

Нет пророка в своем отечестве

Л Е О Н А Р Д А

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

“Жизнь для меня не тающая свеча. Это что-то вроде чудесного факела, который попал мне в руки на мгновение, и я хочу заставить его пылать как можно ярче, прежде чем передать грядущим поколениям”. Так сказал о себе Бернард Шоу, так могла сказать о себе Леонарда Бруштейн.
Господь наделил ее огромным талантом, но даровал трудную творческую судь-бу. А может быть она сама ее выбрала? Нетерпимая к фальши в искусстве и жизни, Леонарда обладала обостренным чувством справедливости и не склоня-ла головы перед сильными мира сего. Понимала ли она, что даже высокий дар, помноженный на трудолюбие, не гарантирует в уродливом государстве заслуженный успех, если терпеливо не проглатывать унижения? Конечно понимала. Но поступиться гордостью и независимым нравом не могла.
Впервые я услышал имя Леонарды летом 1987 года. Знакомый композитор как-то в разговоре упомянул о великолепной скрипачке, заслуженной артистке РСФСР Бруштейн. Мне она была неизвестна. Я решил восполнить пробел, благо журналисту сделать это нетрудно. Так удачно совпало, что телефонный разговор с Леонардой произошел накануне ее сольного концерта в Доме композиторов, куда я и получил приглашение.* \*Печатным СМИ Леонарда предпочитала радио, где могла продемонстрировать свое исполнительское искусство (телевидение до появления канала “Культура” уделяло мало внимания классической музыке.)\
Перед переполненным залом на сцене появилась маленькая хрупкая женщина. Строгое черное платье, совсем немного со вкусом подобранных украшений, черные волосы гладко зачесаны назад. Поразили глаза, в которых светился ис-кренний восторг от встречи с аудиторией и кураж профессионала, уверенного, что уже через несколько мгновений его мастерство покорит слушателей. Соли-стка сразу же установила тесный контакт с залом, создала теплую атмосферу музыкального салона. Перед исполнением каждого произведения она рассказы-вала публике о нем и его авторе. Леонарда не искала слова, ее речь была увлекательна, эмоциональна и стилистически безупречна. (Журналистская практика не раз убеждала меня, что такая речь - безошибочный показатель интеллекта.)
Инструментом Леонарда Бруштейн владела блестяще, но за летучей легкостью самых виртуозных пассажей угадывался каждодневный каторжный труд. И все же техника - лишь средство воплощения замысла композитора. Но не рабского подчинения ему - в каждое музыкальное сочинение Леонарда вкладывала час-тицу собственного трепетного сердца. Талантливый исполнитель - непременно соавтор произведения. Как сказал прекрасный поэт Леонид Мартынов: “…изгибаться, словно дама в танце… я не могу, - я существую сам”. Эти слова точно передают ощущение от игры Леонарды. Каждый звук скрипки буквально затягивал в космос ее души.
А после концерта я взял у скрипачки интервью. И, уже выключив микрофон, долго беседовал с ней. Во взглядах на искусство и на мир у нас оказалось много общего.
Судьба подарила мне двенадцать лет дружбы с этим удивительным человеком. Общение с Лилей было настоящим праздником. Несмотря на давнее знакомст-во, она никогда не позволяла себе принимать меня запросто, по-домашнему, всегда надевала праздничный наряд. Леонарда любила рассказывать о себе и тех, кого знала. Слушать ее было огромным удовольствием. Беззаветно влюб-ленный в Лилю муж, Андрей Костин, бережно записывал воспоминания жены в последние годы ее жизни.
Записи Андрея Костина и стали основой этой книги. И хотя в ней по возможности сохранена хронологическая последовательность, это не биография в строгом смысле слова, а точное воспроизведение фактов из жизни скрипачки и ее отношения к событиям и людям, мировоззрения и нравственных принципов, впечатлений о гастролях и странах, где она побывала.
Читатель встретит в книге имена многих известнейших людей и лишенные хре-стоматийного глянца суждения о них, часто неожиданные и даже достаточно резкие. Кому-то они покажутся чересчур субъективными, с ними можно согла-шаться или не соглашаться, но все они принадлежат Леонарде, а я постарался лишь без искажения изложить их.
Роковое стечение обстоятельств обычно “преследует” людей бесталанных, но отягощенных манией величия. Однако в свободном обществе многое зависит и от рекламной “раскрутки”. Даже неоспоримо талантливого человека. А дикта-торские режимы присваивают право по своему усмотрению решать, кого зачис-лять в великие, а кого оставлять в безвестности или даже преследовать. По-пасть в эту категорию может каждый, кто не вписывается в рамки “правильно-го” творчества или, как Леонарда, смеет отстаивать свое человеческое достоин-ство, невзирая на сановные физиономии. Не говоря уже о подверженных тяг-чайшему греху “идеологического несоответствия”. Советское государство бес-пощадно бичевало (а нередко и уничтожало) не только тех, кто еще не успел приобрести широкой известности, но и самых прославленных творцов - гор-дость отечественной культуры, лучших из лучших: Андрея Платонова и Михаи-ла Зощенко, Анну Ахматову и Осипа Мандельштама, Всеволода Мейерхольда и Александра Таирова, Бориса Пастернака и Александра Солженицына, Дмитрия Шостаковича и Альфреда Шнитке, Мстислава Ростроповича и многих, многих других…
Нашелся бы уголок на творческом Олимпе для Леонарды, если бы не наложен-ная на ее искусство печать молчания? Судите сами. В вашем распоряжении - приведенные в этой книге высказывания авторитетнейших музыкальных деяте-лей о мастерстве скрипачки. Но все же лучшее доказательство ее таланта - запи-си на пластинках и компакт-дисках. Надеюсь, послушав их, вы убедитесь, что законное место Леонарды Бруштейн - в одном ряду с самыми выдающимися исполнителями.






ВУНДЕРКИНД

Искусство не терпит фальши
До-ре-ми-фа-соль-ля-си, си-ля-соль-фа-ми-ре-до…Первенец Бруштейнов Алик с отвращением водит смычком по струнам. Скрипка отзывается омерзительно фальшивыми, терзающими слух звуками. Но мама Роза строго следит за заня-тиями сына. Роза умная и рассудительная женщина. Во всем, что не касается музыкальных упражнений сына. Она убеждена: каждый ребенок из приличной еврейской семьи должен играть на скрипке. Алик с тоской косится в окно. Во дворе сверстники играют в футбол. “Вот оно, еврейское счастье” - с недетской горечью думает Алик. Роза перехватывает взгляд сына: «Гулять пойдешь, когда сыграешь концерт Ридинга».
Однако на этот раз Алику не суждено было поиздеваться над Ридингом. Про-блему качества звука по-своему решила сестра. Пятилетняя Лиля: схватила скрипку и с размаху разбила. Не со зла. Просто у девочки была природная не-терпимость к фальши и обману. Она ненавидела соски-пустышки, а чуть позже презирала кукол за то, что при вскрытии у них внутри оказывались опилки.
Однажды, в разгар застолья, потерявшие чувство такта гости решили разыграть Лилю: “Посмотри, у мамы глаза голубые, у папы - серые, да и у Алика светлые. А у тебя почему-то темные, значит - грязные”.
Через минуту великовозрастные оболтусы забыли про шутку. И тут из ванной раздался душераздирающий крик. Бросились туда и обнаружили Лилю. Превоз-могая адские муки, она намыливала широко раскрытые глаза, чтобы исправить несправедливость природы.
В истории со скрипкой было то же стремление радикально и разом покончить с дисгармонией любого свойства.
Когда отцу Лили Носону все же удалось склеить инструмент, девочка взяла его и воспроизвела весь репертуар старшего брата. В ее руках скрипка впервые за-звучала чисто и мелодично. С тем же чистым звуком Лиля стала воспроизводить все мелодии, случайно услышанные от кого-нибудь или по радио. И родители повезли ее в районную музыкальную школу к педагогу Алика Буздыханову.

Встреча с Ойстрахом
Буздыханов сразу понял, что перед ним необыкновенно одаренная девочка и сказал, что ее дальнейшую судьбу должен решить Давид Ойстрах. После побе-ды на международном конкурсе в Брюсселе его имя с благоговением произно-сили на Западе, а в СССР Давида Федоровича наградили орденом Трудового Красного Знамени, и он стал первым скрипачом страны. По инициативе директора музыкальной школы Лиля сыграла первый в жизни сольный концерт (к тому времени у нее уже был весьма обширный репертуар), и Буздыханов написал Ойстраху рекомендательное письмо.
Ойстрах послушал игру молодого дарования и остался доволен. “Тебе повезло с преподавателем - сказал он. - У кого ты училась?” - “У знакомых и радио”. - “Значит с нотной грамотой не знакома?” - “Знакома”. - “Тоже по радио?” - “Нет, подсмотрела у брата”. - “И даже можешь читать с листа?” - “Могу”. Знаменитый скрипач решил ничему уже не удивляться и протянул девочке ноты: “Читай”. Лиля легко прочитала. “Хорошо. Только точку у четверти не выдержала”. - “Там нет точки”. - “Не может быть”. Ойстрах взял лист. Точки действительно не было, в ноты вкралась опечатка.
Давид Федорович направил Лилю в Центральную музыкальную школу (ЦМШ), к своему ассистенту Валерии Ивановне Меримблюм. Валерия Ивановна занималась с особо одаренными маленькими музыкантами, готовила их в консерваторский класс Ойстраха. Она тоже спросила: “У кого ты училась?” Лиля ответила. В отличие от мэтра, Валерия Ивановна не поверила и даже возмутилась: “Кого ты хочешь обмануть?” Однако Лилина мама подтвердила слова дочери. “Ну что ж, юная леди, - вздохнула Меримблюм, - я не сомневаюсь в вашем блестящем будущем, но учиться будете по методике. Отложите смычок и играйте щипком”. Лиля несколько минут играла пиццикато и вдруг заявила, что это некрасиво. Тем более, она уже хорошо играет смычком. “Кто кого здесь будет учить?!” - взорвалась Валерия Ивановна. И, повернувшись к Розе Абрамовне: “Имейте в виду, я привыкла работать с послушными детьми”.
Дома Роза бросилась к Носону: “Подумай только, эта несносная девчонка спо-рит с педагогом. Она возомнила, что уже умеет играть на скрипке!” Носон, не отрывая глаз от газеты, меланхолично заметил, что ничего не понимает в музы-ке, но ему кажется, что дочка действительно умеет играть.
К чести Меримблюм, она оценила способности строптивого вундеркинда и ста-ла готовить Лилю к поступлению в Центральную музыкальную школу (тогда она называлась младшим отделением Консерватории). Девочке предстояло пройти несколько туров. Перед первым туром, в ожидании очереди на прослу-шивание, мама пошла узнать порядок проведения экзамена, а Лилечку оставила во дворе музыкальной школы.
И тут случилось непредвиденное. Уходя с работы, дворник не заметил девочку и запер ворота на амбарный замок. В последнюю минуту перед экзаменом Роза и подоспевшая на помощь Меримблюм с трудом вытащили малышку через ды-ру в заборе, и она предстала перед приемной комиссией с перепачканной фи-зиономией, в грязном платье. Но на ответах это не отразилось. Члены комиссии остались довольны и выразили надежду, что будущая школьница научится хо-рошо играть. “А я уже умею” - не удержалась Лиля. Экзаменаторы перегляну-лись: “Тогда покажи свое умение”. Принесли маленькую скрипочку, Лиля сыг-рала “Сулико” и романс “Я встретил вас”. Слышала она его по радио в исполнении Козловского и в точности передала его интерпретацию, с такими же, как у Ивана Семеновича, характерными ферматами. Члены комиссии заулыбались. А когда на просьбу сыграть что-нибудь веселое пятилетняя артистка исполнила песенку герцога из оперы Верди “Риголетто”* \* “Сердце красавиц склонно к измене…”\ - откровенно расхохотались.
Прощаясь, девочку спросили, сколько ей лет. Обычно она отвечала так: “Один, два, три года”. Ее поправляли: “Говори сразу: “три”. - “А что, разве в один и два года меня не было?” - “Хорошо, тогда скажи, как ты будешь отвечать, когда те-бе исполнится пятьдесят?” Лиля подумала и вздохнула: “Долго”. Перед экзаме-ном ее очень просили сказать комиссии только последнюю цифру: “Мне пять лет”. Просьбу она выполнила, но потом все-таки добавила, что ответить так ее уговорили родители, а на самом деле ей один, два, три, четыре, пять лет…
Меримблюм уверяла членов комиссии, что не занималась с девочкой. Теперь уже не поверили Валерии Ивановне…
Так Лиля Бруштейн стала ученицей школы одаренных детей, организованной по специальному распоряжению Сталина.
А после экзамена в газете “Вечерняя Москва” появилась заметка под названием “Маленькие музыканты”, где, в частности, говорилось: “47 самых одаренных приняты в школу. Среди них… пятилетняя москвичка Лиля Бруштейн…”
Возможно, именно благодаря этой заметке пятилетнюю Лилю пригласили (точ-нее - назначили) выступить с концертом в Кремле перед самим товарищем Ста-линым.
“Что я говорил? - невозмутимо прокомментировал папа Носон. - Лиля-таки умеет играть на скрипке…”

Концерт у вождя народов
С незапамятных времен правители украшали свои пиры выступлениями лицедеев: веселее проходило застолье, да и пищеварение улучшалось. Следуя заветам Ильича, следующее поколение партайгеноссен брало из прошлого все лучшее. Особенно когда это “лучшее” касалось собственного комфорта. Не была забыта и традиция придворных концертов. Пока члены Политбюро выпивали и закусывали, их слух ублажали ведущие мастера советской сцены. Приглашение выступить на таких застольях считалось очень престижным и перспективным для дальнейшей артистической карьеры.
Пятилетнего вундеркинда проблемы карьеры не волновали, главное - она уви-дит самого товарища Сталина…
Настал день концерта. Маму в Кремль не пустили, сказали только, когда прийти за дочерью. Охранник (а может быть, кремлевский курсант) взял Лилю за руку и повел в “святая святых”. Он был огромного роста, и девочка видела рядом только ослепительно надраенные сапоги.
За кулисами ей впервые пришлось самой настраивать скрипку и самой надевать концертные туфельки. Обычно это делала мама. Лиля протянула ножку и веж-ливо попросила охранника: “Зашнуруйте, пожалуйста”. Охранник даже не ше-вельнулся, его непроницаемое лицо не выражало ничего, кроме готовности не-укоснительно выполнять возложенные на него инструкцией обязанности. А в инструкции нигде не сказано, что он должен шнуровать туфли приглашенным в Кремль девочкам. Лиля кое-как завязала шнурки и побежала на сцену. Охран-ник мгновенно ожил, схватил юную концертантку за край юбки и взревел: “Ку-да-а?!” Сцена была занята другим номером.
Лиля не слышала, как конферансье объявил ее выход. Расторопный охранник подтолкнул ее к сцене: “Шагом марш!”
Девочка оказалась в огромном зале перед жующими зрителями. Прошла на се-редину сцены, поклонилась и заиграла “Песню индийского гостя” из оперы Римского-Корсакова “Садко”. “Песню…” Лиля выучила на слух, ее в то время часто передавали по радио в исполнении Козловского, которого вождь очень любил. Лиле бурно аплодировали, а Сталин подозвал ее к себе, посадил на ко-лени и спросил: “Петь умэешь? Давай споем вместе”. Еврейская девочка и гроз-ный грузин запели “Сулико”. У Сталина оказался приятный голос. Может быть, задумчиво выводя грустную мелодию, он вспомнил родной Кавказ и босоногое детство?
Вождь расчувствовался. Он взял с блюда диковинный плод: “Что это, знаешь? Это хурма. Хурма должна быть очень спэлая, иначе это нэ фрукт, а гов…” Вождь спохватился: “Иначе она вязкая и нэвкусная. А как провэрить, спэлая хурма или нэспелая? Посмотреть на просвэт. Если золотистая и нэмного про-зрачная, - хорошая хурма, вкусная. Вот эта - хорошая. Папробуй”. Лиля побла-годарила и вонзила зубки в плод.
А дальше произошло то, что и должно было произойти и что знают все, кто хоть раз пробовал надкусить спелую хурму. Из плода обильно брызнул сок, и на парадном мундире отца народов нарисовалось внушительных размеров пятно. К Сталину мгновенно бросились невесть откуда взявшиеся дюжие молодцы. Одни старательно замывали пятно, другие пытались стащить Лилю с колен вождя. Он остановил их и рассыпался характерным сдержанным смешком: “Хе-хе-хе, ничэго, ничэго... В следующий раз научу тебя правильно кушать хурму”. В тот вечер Сталин был в хорошем настроении…
Заваленную подарками Лилю повел к воротам Кремля тот же охранник. Он очень торопился, девочка за ним не успевала. Тогда охранник просто сгреб ее вместе с подарками и скрипкой в охапку и, сбросив груз перед ожидавшей в проходной Розой Абрамовной, наконец-то избавился от надоевшей обузы.
Дома от Лили потребовали подробного рассказа. После эпизода со злополучной хурмой Носон сложил чемоданчик. На всякий случай. Однако Бог миловал, обошлось. Хотя многие родители, чьи дети удостоились внимания тирана, кон-чили свои дни в ГУЛАГе…

Первые уроки политграмоты
Перед войной Носон работал в угольной промышленности. Он создал и возглавил Лабораторию подземной газификации угля, затем на ее базе возник Институт. Суть газификации заключалась в том, чтобы не рубить уголь в шахтах и не поднимать его на-гора, а, сжигая угольные пласты прямо под землей, использовать высвобождающийся в процессе горения газ. Идея, как и ее технологическая разработка, была настолько новаторской и плодотворной, что на запатентованное еще в 1956 году изобретение американцы, спустя 16 лет, купили лицензию. Это была крупная международная сделка на миллионы долларов. Из них проектировщики не получили ни копейки, все прикарманило государство.
Носону часто приходилось замещать арестованных директоров Института. Осо-бенно в тридцать седьмом. А однажды, придя на работу, он узнал, что арестова-но все руководство, включая директора, его заместителей, парторга и председа-теля профкома. Уцелела лишь часть ученых и персонала, да молчаливый охран-ник. В органах понимали, что останавливать деятельность столь перспективной научной организации невыгодно и арестовывали выборочно. Понимали и то, что нельзя лишать Институт инициатора его создания - Носона.
Люди исчезали надолго, иные - навсегда. Спустя годы, когда Лиля была уже подростком, в их доме появился профессор Чикин. Знавшие его с трудом узна-вали в беззубом, преждевременно состарившемся сломленном человеке бывше-го директора Института. Он выходил во двор подышать свежим воздухом со своей скамеечкой, а поднимаясь по лестнице домой, садился между этажами, чтобы справиться с одышкой. Вскоре Чикин умер. До последнего часа никто не услышал от него ни единого слова.
Однажды Лиля и папа шли мимо Курского вокзала и ели мороженое. Вдруг Но-сон остановился и побледнел. К ним приближался какой-то человек. Поравняв-шись с отцом, он, не останавливаясь, скороговоркой произнес: “Рад тебя видеть, Ноня, только не показывай, что узнал меня. За мной следят”. Носон молча долго смотрел вслед удаляющемуся человеку, не замечая, что на костюм капает растаявшее мороженое. А на вопрос дочери: “Кто это?” ответил: “Очень талантливый ученый, мой бывший коллега…”
Так Лиля получала первые уроки политграмоты. До ее личного конфликта с властью оставалось двенадцать лет…

Начало войны. Эвакуация
С первых же недель после начала войны Москва подверглась налетам нацист-ской авиации, и заспанную Лилю по ночам носили в бомбоубежище. Там на руках у отца она спокойно досматривала прерванные сны.
Вскоре Министерство угольной промышленности и его структуры получили приказ об эвакуации в Молотов (Пермь). Подлежали эвакуации и семьи сотруд-ников.
Когда выяснилось, что Носон должен задержаться в Москве, он пошел к на-чальнику Главка и заявил, что сначала отвезет семью, потом вернется: "Без меня они просто не доедут". Начальник обрушился на Носона: "Я готов лично с пулеметом в руках защищать родную столицу! А ты - дезертир! Лишу тебя брони и не в Молотов отправлю, а на передовую, в штрафной батальон!" Носон подождал, пока начальник выпустит пар и спокойно ответил: "Не пугай меня фронтом, защищать Москву я тоже готов. Только с кем ты работать останешь-ся?" И добился своего.
Спустя много лет, когда бывший начальник Главка Матвеев и Носон - оба пен-сионеры - гуляли по Воронцовскому парку, они наконец объяснились. "Прости меня, Носон. Ведь я понимал тогда, что Роза Абрамовна хрупкая женщина и пройти с двумя детьми сквозь эвакуационный ад ей не по силам. Но и ты пой-ми, чем я рисковал, отпустив тебя фактически в самоволку". Носон не держал зла на Матвеева, ведь тот фактически спас его родных: условия транспортиров-ки были чудовищными, люди ехали в товарняке больше недели без воды и туа-лета, спали вповалку на двухъярусных нарах, прижавшись друг к другу. В спертом воздухе трудно дышалось. Лиля до конца жизни помнила истошный крик мамы, когда отец, выйдя на какой-то станции за водой, едва догнал тронувшийся состав. А в конце страшного путешествия девочка заболела жесточайшей ангиной. Горло распухло, температура - под сорок. При врожденном пороке сердца исход мог оказаться самым трагичным.
В Перми ей и брату Алику пришлось еще несколько часов валяться на грязном вокзале. Родители ушли искать выделенное Главком жилье в чужом городе, где их никто не ждал.

Сукин сын
В доме 19 по улице Луначарского эвакуированных (местные называли их "вы-ковыренными") встретили без восторга, - принудительное уплотнение стесняло постоянно проживающие семьи. Здесь Бруштейнам предстояло провести два года. В просторной комнате были огромные окна. Ближе к зиме это достоинство обернулось настоящим бедствием: комната не отапливалась, и как ни старались ее новые обитатели законопатить все щели, морозный воздух все же просачивался сквозь рамы. Пришлось вспомнить опыт Гражданской войны - установить "буржуйку". Но она не хранила тепло, и как только дрова сгорали, снова становилось холодно. Спасти могла только настоящая печь.
Назвавшийся печных дел мастером важный дядька месил глину прямо на полу, а когда готовое сооружение затопили, дым упорно не хотел выходить в трубу, плотно и удушливо окутывая комнату.
Следующий мастер доверия не внушал. Щуплый мужичонка с козлиной бород-кой перво-наперво потребовал четвертинку. Осушил ее, вытер рукавом губы и только потом обстоятельно оглядел помещение. Не говоря ни слова, брезгли-вым ударом ноги разрушил творение предшественника и принялся за дело. Трудился он ладно и споро, а когда закончил, в печке весело затрещали поленья. Комната заполнилась сухим теплом, а дым шел туда, куда ему и положено - в трубу. Солдатская кровать Лилечки перекочевала к печке. Девочка больше других страдала от холода и блаженно прижималась к теплой спине кирпичного друга. Она еще долго болела, а лекарств, кроме популярного в те годы красного стрептоцида, никаких не было. Ее слабое сердце с трудом разгоняло кровь в детском тельце.
Однажды, когда семья в полном составе уселась за обеденный стол (что было редкостью - Носон и в будни и в выходные пропадал на работе), кто-то заметил на потолке мышонка. Балансируя как эквилибрист, он продвигался по электро-проводу. Поднялся шум, Носон побежал за шваброй. Охваченный ужасом мы-шонок зашатался и свалился на пол. И тут раздался отчаянный вопль Лили: “Бе-ги, скорее беги!” Мышонок не успел воспользоваться подсказкой, его поймали и утопили в унитазе (или, как сказал бы современник, “замочили в сортире”). Когда Носон с видом победителя вернулся после казни за стол, Лилечка с горе-чью заметила: “Ну вот, теперь всех маленьких топить будут”. Взрослым стало неловко. Ребенок напомнил им, что неприлично праздновать победу над слабым и беспомощным.
Лиля с раннего детства чутко улавливала тонкости языка, дотошно доискива-лась до корней слов и понятий и делала парадоксальные этимологические “от-крытия”.
Воскресное утро. Папа колет дрова для печки, Лиля носит их в дом. Поднимает одно из поленьев, радостно кричит: “Сукин сын!” Услышав от воспитанной де-вочки откровенное ругательство, взрослые остолбенели. Все объяснилось про-сто. Лиля часто слышала во дворе это выражение, но не понимала его. И вдруг - озарение! На полене большой сук, а рядом маленький - сукин сын… Соседи смеялись до слез. В том числе неулыбчивый хозяин квартиры…
Всю войну Лиля называла булочную хлебной: (“Какая же это булочная, если там только черный хлеб?”)

Лев Семенович
В сентябре сорок первого девочке стали искать педагога по скрипке. ЦМШ эва-куировали в Куйбышев (Самару). Это значило, что Лиля должна была жить в чужом городе без родителей. В годы войны терялись связи многих семей. Роза и Носон категорически отказались подвергать дочурку столь страшному риску. Не говоря уже о том, что оторванные от семьи дети лишались родительского тепла. Не подействовали и угрозы руководства школы отчислить Лилю из пре-стижного учебного заведения. Взяв ее ученическое удостоверение ЦМШ, Роза отправилась в местный отдел по делам искусств. Ее направили к знаменитой скрипачке Елизавете Гилельс, тоже эвакуированной в Молотов.
Гилельс приняла посетителей лежа на диване. Не вставая, внимательно слушала вундеркинда. А потом сказала: “Мне нравится, как девочка играет. Но, к сожа-лению, у меня нет практики преподавания маленьким детям. Знаете что? В Мо-лотове находится Кировский театр, у них замечательный концертмейстер. По-пробуйте обратиться к нему.”
Лев Семенович Ерусалимский (сценический псевдоним Лимский) был концертмейстером (солистом-скрипачом) Кировского, а до революции - Мариинского театра, за высокое мастерство - блестящую технику и замечательный звук - награжденный императором Николаем Вторым бриллиантовым орлом.
Когда Роза Абрамовна привела к нему детей, их встретил экстравагантный че-ловек с взлохмаченной шевелюрой, накрахмаленную манишку украшала бабоч-ка.
“Вообще-то я не занимаюсь с малышами, мой профиль - консультации уже сложившимся музыкантам. Так что учить ваших детей не буду. Но раз просили в отделе по делам искусств, я, так и быть, их послушаю. Начните вы, молодой человек”.
При первых звуках Ерусалимский схватился за голову: “Хватит, хватит! Имейте в виду: если вы раз и навсегда не оставите в покое скрипку, это кончится плохо. И для вас и для окружающих”. На этом карьера Алика как скрипача окончилась.
Настала очередь Лили. По мере того как она играла, лицо Льва Семеновича светлело и, послушав несколько пьес, он сказал: “А с этой девочкой я обяза-тельно буду заниматься”. “Сколько вы возьмете за уроки?” - осторожно спроси-ла Роза Абрамовна. Ерусалимский как профессиональный актер-трагик воздел руки к потолку и разразился страшным воплем: “Вы только послушайте эту женщину! Сколько я возьму за уроки? Сколько брал Господь, когда учил Мои-сея заповедям? Сколько взял Христос за воскрешение Лазаря? Вы думаете, раз я не Саваоф и не Иисус, меня можно соблазнить какими-то деньгами? Короче, не заикайтесь больше о плате”.
Так Лиля попала к Ерусалимскому. Никогда не учивший детей маэстро не был отягощен методологическими догмами и не заставлял девочку играть гаммы и упражнения. Технические трудности она преодолевала, разучивая пьесы скри-пичного репертуара, и это сыграло благотворную роль в становлении ее творческой индивидуальности. А теорией Лев Семенович занимался с Лилей во время прогулок вдоль Камы. Он рисовал на песке скрипичный ключ, нотный стан, заполнял его знаками. И почти каждый вечер водил ученицу в театр на репетиции и спектакли. У нее даже было свое место в директорской ложе. Она наизусть знала весь репертуар. В дальнейшем, продолжая обучение, Лиля откровенно скучала на уроках музыкальной литературы, ибо могла по памяти рассказать любую мизансцену многих оперных постановок. Благодаря Ерусалимскому, она навсегда влюбилась в своеобразие театрального быта со всей его “кухней”, запахами кулис и пыльного занавеса, бутафорским складом и таинственно поглощаемой темнотой перспективой зрительного зала, а главное – непостижимой притягательностью сцены.

Первая афиша
Прошло несколько месяцев. Репертуар Лили заметно пополнился сложными произведениями, в том числе концертом Аколяи и даже знаменитыми “Вариа-циями” бельгийского виртуоза Шарля Берио. Ерусалимский не мог нарадовать-ся успехам ученицы. Темпераментный маэстро был постоянным генератором идей. И нередко добивался их материализации. После очередного занятия, ко-гда Лиле особенно хорошо все удавалось, Лев Семенович обратился к ней с неожиданным вопросом: “Раб лживый и лукавый, кто талант в землю зарыл”. Знаешь, чьи слова? Впрочем, откуда тебе знать? Это из Евангелия”. (Был ли Ерусалимский верующим, неизвестно, однако охотно цитировал Библию) “Так вот, - продолжил учитель, - сказано это было совсем по другому поводу, и не о том таланте шла речь. Но даже служители церкви говорят, что Священное писание не всегда следует понимать буквально. Пойдем дальше. Что мы с тобой имеем? Мы имеем двух талантливых людей, только одного из них слушают полные залы, а другого - только я. Справедливо ли это?”
Семилетняя Лиля никак не могла понять, куда клонит Ерусалимский, но на вся-кий случай согласилась, что - да, несправедливо. “А ты нахалка - развеселился Лев Семенович. - Хотя излишняя скромность тоже порок. И может быть, даже больший, ибо смирением и скромностью нередко прикрывается гордыня. Одна-ко хватит философствовать. Слабо тебе выступить с сольным концертом перед широкой публикой?” Лиля вспомнила кремлевскую аудиторию: “Нет, не сла-бо”.
Этот разговор возник не случайно. Очередная грандиозная идея Ерусалимского заключалась в том, чтобы устроить большой сольный концерт маленькой скри-пачки. Он преследовал две цели: дать Лиле возможность проверить на публике все, чего она сумела достичь, а главное - познакомить общественность с вы-дающимся дарованием, привлечь к нему внимание. И - кто знает? - может быть отцы города помогут юному таланту, возьмут под свою опеку в столь трудное время…
Начал Ерусалимский с того, что устроил прослушивание ученицы Художест-венным советом театра. Выдающиеся деятели сцены были в восторге и реко-мендовали городскому Отделу по делам искусств предоставить площадку для сольного концерта Лили. Особенно понравилась она балерине Балабиной, кото-рая уговаривала Розу Абрамовну отдать девочку в балет: “Ваша дочь создана для танца”. Лиля действительно была неравнодушна к балету, часто в импрови-зированном танце кружилась на пальцах ног, как на пуантах. Ревниво слушав-ший этот разговор Лев Семенович тут же вмешался: “Может быть вы и правы. Но имейте в виду, еще больше она создана для скрипки. Я уже не говорю, что для вашей профессии нужно лошадиное сердце, а не такое слабенькое, как у Лили”. И, обратившись к Худсовету: “Надеюсь, ходатайство о предоставлении сценической площадки это не все, что мы можем сделать для нашей коллеги?” - “Коллеги, говорите? А, собственно, почему бы нет?” И маленькую скрипачку прикрепили к труппе Кировского театра, зачислив на паек заслуженной артист-ки РСФСР. Назывался паек “Литер А” и был лучшим в годы войны. Не считая, естественно, деликатесов, которыми одаривалась прожорливая партийная элита.
Для Лилиного концерта выделили одну из самых престижных площадок - ок-ружной Дом офицеров. В городе развесили афиши, а по предприятиям распро-странили пригласительные билеты: “Смерть немецким оккупантам! Уважаемый товарищ! Молотовский областной отдел по делам искусств приглашает Вас на концерт в Дом Красной армии 17 октября 1942 года в 9 часов вечера” И ниже крупными буквами: “ЛИЛЯ БРУШТЕЙН (скрипка) класса Л.С. Лимского при участии арт. Ордена Ленина Государственного Академического театра оперы и балета имени Кирова Н.И. Суховициной (пение), Ф.И. Бруштейн* \* Лилина однофамилица”\ (ф-но)”.



Концерт
Перед концертом артиста лучше не трогать. Особенно, если концерт сольный.
Замыкаясь в себе, артист думает только о предстоящем выступлении, и не дай Бог кому-нибудь нарушить это состояние творческой медитации. Замечено, что чем одареннее исполнитель, тем болезненнее реагирует на малейшее вмеша-тельство извне. Любая, даже самая ничтожная помеха способна вызвать взрыв негодования.
До выхода на сцену оставалось несколько минут. С выражением полной отре-шенности на лице маленькая скрипачка сидела в артистической уборной, когда, сияя праздничной улыбкой, вбежала мама Роза. В руках у нее был красный бант. “Доченька, посмотри какое чудо!” Отчаянно борясь с ворвавшейся в ее внутренний мир ненужной суетой, Лиля процедила: “Не надо. Ничего не надо”. - “Нет, надо, не спорь со мной”. Роза Абрамовна попыталась прикрепить бант к Лилиным волосам. Почувствовав, что теряет с таким трудом накопленное в себе состояние, Лиля разразилась бурной истерикой, сорвала ненавистный бант и принялась яростно топтать его ногами. Даже привыкшая к непростому характеру дочери мама была в шоке. Возникший в дверях Ерусалимский мгновенно оценил ситуацию, осторожно, под локоток вывел Розу Абрамовну и зашептал: “Вы, я вижу, не знаете, что артисты перед выступлением ведут себя неадекватно. Я вам как-нибудь объясню”.
Что сказал Лев Семенович Лиле - так и осталось тайной. Но когда ее попросили на сцену, она была спокойна и собранна как опытная взрослая артистка.
В первых рядах переполненного зала сидело городское начальство, за ним - в полном составе летное училище. Оно располагалось во дворе дома, где жили Бруштейны, и постоянно слышавшие игру девочки курсанты могли следить за становлением ее таланта.
Но особенное, можно сказать профессиональное восхищение будущих асов вы-зывал головокружительный трюк в Лилином исполнении: зимой она спускалась с почти отвесной ледяной горки. Не на попе, а стоя на ногах… А летом отвоевывала у старших мальчишек место в песочнице, используя точно нацеленный между глаз обидчика черенок детской лопатки. “Мастер тарана - резюмировал один из летчиков. – Будь ты постарше, зачислил бы в истребительную эскадрилью”. Из всех присутствовавших на том концерте курсантов к концу войны уцелели единицы…
На сцене Лиля чувствовала себя раскованно, играла вдохновенно, зал взрывался аплодисментами.
Ни здесь, ни в дальнейшем, автор не возьмет на себя смелость вдаваться в дета-ли инструментального мастерства: у каждого вида искусства свои выразитель-ные средства, ни музыку, ни живопись невозможно передать словами: они, даже самые точные и изысканные, все равно - подмена, бледная иллюстрация к услышанному или увиденному. Можно говорить лишь о впечатлении. Но вряд ли весомость оценки автора этой книги сравнится с той, что в будущем дали Леонарде Бруштейн всемирно известные корифеи музыкального искусства. Их я процитирую в следующих главах.
После концерта на сцену поднялся представительный мужчина - ленинградский художник Оболенский и преподнес маленькой скрипачке великолепный карандашный рисунок, сделанный прямо в зале. Среди множества других написанных в разное время портретов этот был Леонарде особенно дорог - как память о творческом «крещении».
А дома, несмотря на скудость военного времени, Роза Абрамовна устроила в честь дебютантки настоящий пир. Пришли знакомые, соседи и летчики из учи-лища - со своим шоколадом и спиртом. Во главе стола сидел Ерусалимский с красавицей-женой, которую импозантный концертмейстер отбил у большого чиновника: Лев Семенович был разносторонне талантлив…
Устраивать застолья после трудных концертов стало для Леонарды традицией -после огромного нервного напряжения артисту необходимо расслабиться.
Растроганные отцы города отблагодарили девочку по-царски. Подарили ей теп-лую шубку с варежками и муфтой, провели электричество в дом, где жили Бру-штейны и выделили им на зиму машину с овощами. Таким образом Лиля стала чуть ли не главным кормильцем семьи.

Выступления в госпиталях. Урок интернационализма
После успешного дебюта в Доме Красной армии Лиля в составе концертной бригады Кировского театра выступала на предприятиях и в госпиталях, где приходилось играть дважды: сначала для ходячих больных в красном уголке, потом в палатах - для тяжело раненых. Исполнив приготовленный репертуар, она на слух воспроизводила напетые ими любимые мелодии. А самые популяр-ные в то время песни - “Темная ночь”, “На позиции девушка провожала бойца”, “Платком махнула у ворот любимая моя”, “Смуглянка” “Священная война” - те, кто мог, пели хором. Наградой маленькой концертантке были слезы умиления и сласти, которые ей совали в кармашек платья. Принимать что-либо от раненых было строго запрещено, а брать подарки обратно они категорически отказывались и очень обижалис
Комментарии